— Его у меня довольно!

— Очень может быть, но только ты это пока скрываешь и очень уж даже усердно. Разве мужчина может так плакать?

Этьен поспешно вытер слезы.

— Дядя, дайте мне этот медальон… Я передам его хозяйке.

— Ах, с удовольствием!… У меня, знаешь, очень пылкий характер, и я не удержался бы и сказал ей все, что думаю… а этого лучше не делать… На, бери… я пойду пока завтракать… Когда ты зайдешь ко мне?

— Скоро…

— Ну, так прощай.

Пьер Лорио взобрался на козлы, пожал руку племяннику, повернул лошадей и поехал.

Этьен несколько минут еще простоял на тротуаре, прежде чем войти в дом.

— И ведь как я любил ее! — прошептал он печально и задумчиво.

Берта, несмотря на волнения и усталость прошлого вечера, поднялась ранним утром и тотчас же пошла в комнату матери. Положение больной показалось ей очень серьезным. У Анжелы был сильный жар, и она дурно провела ночь.

Припадки удушья делались все чаще и упорнее.

Испуганная этими тревожными признаками, Берта с нетерпением ждала прихода доктора.

Наконец, в девять часов послышался звонок в дверь. Она бросилась открывать.

Вошел Этьен бледный, но спокойный, и холодно поклонился.

— Ах, доктор, — сказала она, — если бы вы знали, как я ждала вашего прихода!

— Разве больной стало хуже?

— Да, я боюсь…

С первого взгляда Этьен заметил, что в последние несколько часов болезнь сделала большие успехи.

Он взглянул с упреком на Берту и повторил вчерашний вопрос:

— Что же такое случилось, мадемуазель?

— Ничего, ничего, доктор, — ответила мадам Леруа чуть слышным голосом. — Я испугалась вчера грозы… вот и все.

«Бесполезная ложь! — сказал себе Этьен. — Эта несчастная или сообщница дочери, или та ее обманывает. Она, несомненно, перенесла вчера сильное потрясение. Какая-нибудь мрачная драма разыгралась в этом доме, и то, что я предвидел, случилось… Теперь уже я ничего не могу сделать: бедная женщина погибла, и погибла, без сомнения, по вине дочери!»

— Не чувствуете ли вы тупой боли в ногах, особенно ниже колен?…

Мадам Леруа ответила утвердительно.

Этьен осмотрел ее ноги и нашел их сильно распухшими. Он нажал на опухоль пальцем, тот явственно на ней отпечатался. Этьен сохранил внешнее спокойствие, но сердце его сжалось. Несмотря на то, что он узнал, он по-прежнему питал к больной глубокую привязанность.

— Приготовьте мне, пожалуйста, бумагу и перо, — сказал он ледяным тоном, обращаясь к Берте. — Я напишу рецепт.

Девушка вышла, стараясь сдержать слезы.

Тон доктора, сухой и резкий, поразил ее в самое сердце.

«Боже мой! — думала она. — Что с ним такое? Что я, ему сделала? Верно, он сердит на меня за то, что я не осталась вчера вечером дома… Но разве это моя вина? Увы! Мне надо привыкнуть к этой холодности. Роковая тайна, которую Этьен не должен знать, разделяет нас, быть может, навсегда. Лучше пусть он оставит меня… У меня не хватило бы духа оттолкнуть его и играть комедию равнодушия с сердцем, полным любви. Прощайте, все мои надежды! Прощайте, мечты о счастье!…»

В это время Этьен говорил Анжеле:

— Готовы вы сегодня во всем мне повиноваться?

— Да, доктор… Что же вы прикажете?

— Оставаться в постели. Вчера вы не были благоразумны. Вы вставали, и вас испугала гроза! Впрочем, у вас есть извинение: вы были одни… Мадемуазель Берта не должна была бы оставлять вас.

— Берта уходила ненадолго. Я задремала, и меня разбудил только ее приход.

«Она спала! — подумал молодой доктор. — Тогда все объясняется… Дочь воспользовалась этим, чтобы обмануть мать!»

— Я зайду сегодня вечером, — прибавил он вслух, — конечно, если мадемуазель Берте не надо будет опять куда-нибудь идти.

— Нет, сегодня она будет дома весь день.

— Так отдыхайте… и до свидания.

— Кажется, доктор, вы хотели написать рецепт?

— Я напишу его в соседней комнате.

«Бедная слепая мать! — думал он, выходя из комнаты больной. — Она умрет, ничего не подозревая».

Волнение душило его, невыразимая тоска сжимала сердце.

Молодая девушка ждала его в не меньшем волнении.