Как только мы вошли в здание приказа — свернули в боковую комнатушку.

— Несите холстины чистые! — распорядился дьяк.

Когда холстины были доставлены, завязку у мешка взрезали ножом, мешок перевернули. Присутствующие ахнули. На холстины посыпались ценности — перстни, ожерелья… Все было слегка в грязи и попахивало. Но дьяк от радости аж подпрыгнул.

— Нашлись! Языки всем за зубами держать! — он обвел присутствующих взглядом, ничего хорошего болтунам не обещающим. — Воды сюда! Отмывайте! За труды из писарей столоначальниками сделаю, возвышу!

Парни исчезли. Дьяк повернулся ко мне.

— Как догадался?

— Потом скажу. Сейчас отмыть надо да злодея задержать.

Парни на радостях тащили полные ведра воды, расплескивая ее по коридору.

Ценности отмыли, и дьяк сам пересмотрел и пересчитал дары.

— Принеси ларец! — бросил он подьячему.

Ценности были сверены по описи и уложены в ларец. Дьяк не поленился — сам спустился в подвал и запер ларец в хранилище. Вернулся довольный, глаза сияли. Хлопнул меня по плечу:

— Молодец, боярин! Я уж было духом пал, да видно — Господь ко мне Кучецкого послал. Он и вспомнил про тебя. Нет, каков умелец! Я бы сроду в нужник не полез, не подумал бы даже! Откуда будешь?

— Вологодский я, Георгий Михайлов.

Дьяк удивился:

— С такой головой — и в какой-то Вологде прозябаешь? Боярин, иди ко мне в приказ. Сразу должность хорошую дам и жалованье положу.

— Прости боярин — в Вологде семья, поместье. А государю я и так служу — воеводою.

— Воеводою!? — еще более изумился дьяк. — И в дерьмо не испугался, не побрезговал полезть. Федор-то ничего про воеводство не сказывал.

— Не в чине дело — в пользе государю.

— Правильно сказал! О, а про лихоимца мы и забыли-то. Надо гниду найти и раздавить! — сжал он кулак. — Нельзя в приказе изменщика подлого держать!

— Согласен. Распорядись — пусть люди твои по одному из приказа выходят. Я тебе и укажу шпыня.

— Э, погоди — я охрану позову. Его же схватить надо.

— Ну, схватишь — потом что?

Дьяк осекся. В тюрьму да в суд нельзя — дело огласку получит. При всех убить без суда — невозможно: по «Правде» виновный должен быть казнен.

Выход подсказал управляющий.

— Веревку с петлей в нужнике повесить — пусть сам и сведет счеты с жизнью.

— А не схочет если?

— Тогда на суде присягну, что он у меня калиту украл. За то кнутом бьют и ноздри рвут. И уж в приказе ему тогда не служить.

— Иди, ищи веревку.

Люди из Посольского приказа пошли на выход. Я и не думал, что здесь занято так много служивого люда. Конечно, выглядят они не в пример Разбойному приказу. Все одеты чисто, бороды подстрижены, лица приятные. А в Разбойном у половины не лица, а хари — почти как у их подопечных.

Лица сменялись перед моими глазами, и вдруг я увидел его — так же четко, как в видении.

— Он! — ткнул я пальцем.

— Не может быть! — ахнул дьяк. — Это же секретарь мой! Семью языками владеет, мой первый помощник!

— Истинно говорю, а там сам решай!

Дьяк сокрушенно покачал головой. Управляющий показал глазами, и стражники заломили мужику руки.

— Ну-ка ко мне его, — дьяк показал стражникам головой в сторону кабинета.

Секретарь сник. Зашли в кабинет. Дьяк гневно глядел на Онуфрия. Тот затравленно озирался.

— За что, отец родной?!

— Неуж не знаешь?

— Духом не ведаю.

— А ларец?

— Что «ларец»? — Но глазенки забегали.

— Иди в нужник. Коли виновен, поймешь, что делать надо.

Мужик неожиданно упал на колени.

— Помилуй, отец родной! Бес попутал.

— Какой я тебе отец! Ты меня предал, поживиться хотел. Думал ли ты обо мне, когда худое замышлял? А о чести приказа помнил?

Стражники за руки подняли вора на ноги.

— Ведите!

Стражники повели лихоимца к нужнику. Мы с дьяком прошли в его комнату.

— Расскажи, боярин, любопытство снедает. Почему ты смог найти, а я — нет?

— У тебя голова не так работает.

Я выдал ему наскоро продуманную версию, в которой, естественно, не было порошка и видений — одна логика.

— И это ты сам все? Посидел, подумал и все понял? — изумился дьяк.

— Как видишь — да.

Дьяк поглядел на меня с уважением.

— В первый раз такого вижу. Пошли в нужник.

Вор понял все правильно. Он висел на веревке с посиневшим лицом и высунутым языком.