— …Вот я и говорю, мудаки твои Матюковы, — рассказывал что-то Козюльский. Оказывается, Демьяныч и Пенелоп носили такую странную фамилию. — А ведь жили хорошо, богато… В леспромхозе они работали.

— Ну и что? — лениво заметил Кент.

— Первомайская пьянка у них была, всей ордой пили, всем поселком. Потом все вместе и подрались, конечно. Пенелоп с Демьянычем тоже, один другого ножом ударил, а тот его топором. По шее. Для нас, Пенелоп говорит, драка в радость. Веселье! Повеселились, значит. Обоих дураков и посадили. А как из заключения вернулись, глядь, дома ихнего и нет. И вообще поселка нет. Перенесли. Это мне уже Демьяныч рассказывал. А ведь богатые были… Тогда хотели в рыбаки податься, думали так их и возьмут. Вот в Доме моряка и осели… Бросовые люди, никуда не годные. Шпана…

— Онуфрий Николаевич, — перебил Козюльского Кент. — Так ты чей теперь? Русский, американский или еще какой?

— А вот ничей, — неохотно задумался Мамонт. — Из моря я вышел. Безродный космополит, десперадо. Мизантроп. Сижу на острове, никого не трогаю, сало нерусское ем.

— А уж я какой мизантроп! А остров тогда чей?.. А то не знаю, на чьей земле живу… Ладно, глядите, чуваки, — земля по курсу. Вот это уже другой остров, Гусиный. И черт меня побери со всеми моими потрохами, джентльмены, если это не так, — Кент ткнул вдаль пальцем, унизанным латунным, тюремного дизайна, перстнем. — Вон они, мои пернатые друзья. Прибавь-ка ходу, бой!

— Чего? — с недоумением отозвался Козюльский. Он о чем-то задумался, уцепившись пальцами за сетку, ссутулился, подняв воротник ветхого пиджака.

— Рычаг подвинь!.. Вперед. Пиздюк малосольный.

— Сам ты!.. — огрызнулся Козюльский. — Молод больно… — Но скорость прибавил.

— Да! С таким гуманоидом и в рейс ходить…

Плот описал вокруг островка дугу. Вверху, хлопая крыльями, замелькали птицы, встревоженные светом прожектора. Тяжелые гуси не могли взлететь сразу, долго неслись над водой, отталкиваясь от нее лапами.

Мамонт спрыгнул за борт, оказалось, что воды здесь по колено. Над головой взорвалось, будто ударил пушечный залп. Туча птиц с грохотом поднялась и закрыла небо. Мамонт, скользя на птичьем помете, встал на камень. Неожиданно что-то жутко лопнуло рядом, в сумерках полыхнуло длинное малиновое пламя. Второй выстрел, третий…

Звук жестоко стегал по ушам. Поскользнувшись, он внезапно заметил под ногами, в щели, серую нахохлившуюся птичку. Плоская, сдавленная сбоку, голова, в маленькой блестящей бусине глаза — отчетливый ужас.

"Кто я для нее? Великан — людоед? Птицеед, то есть."

Мамонт оглянулся вокруг. Вокруг, в воде, словно комья снега, плавали подстреленные гуси. Козюльский плашмя рухнул в воду, в одежде и даже пиджаке с поднятым воротником, поплыл, загребая по-собачьи.

"Перкеле! — тихо пробормотал Мамонт ругательство, почему-то по-фински. — Домой быстрее, на остров."

— …А я ведь в музыкальной школе учился. Мог бы в консерваторию поступить, только я вообще никакую школу не закончил, вечернюю даже. Некогда было…

Кент внезапно умолк. Небо затянуло тучами, стало темно и прохладно. От белой горы, наваленных посреди палубы, гусей приторно и удушливо пахло кровью.

— А мог бы и на гастроли ездить, за границу, прямо к шмоткам. Шмотья этого там!.. — опять плавно заговорил Кент. — Я вчера на материке, в баре, одну чувиху видел: джинсы "Вранглер" и сапожки! чистая замша, шнуровка, шнурки не в дырках, а на таких железках, вот здесь, видите. Да вы посмотрите, чуваки!..

Козюльский опять стоял сзади, сейчас совсем голый, только в резиновых сапогах. Он пытался развесить мокрую одежду на сетке, рядом с бешено вращающимся винтом.

— Мог бы, да, — задумчиво произнес Кент. — Я ведь в ансамблях разных, группах, играл, пел. Голос у меня… Только потом в плаванье ушел, думал быстрее разбогатею… Вот заведу когда-нибудь себе яхту, как у Белова, назову ее "Божье прощение". Красиво назову. И плот этот пусть тоже "Божье прощение" будет. Нарекаю! В духе наших старинных пиратских традиций. А что же остров наш? Так и стоит безымянный. Ты хозяин, Мамонт, давай!

— Остров Необитаемый? — сразу же предложил Мамонт. — А может Райский? Райский остров.

— Ну да! — запротестовал Козюльский, одевший мокрые штаны и сражавшийся с молнией на ширинке. — Не торопи. Рано смерть вещуешь.

— Тогда давайте — Остров Мизантропов. А жители, вы все, — мизантропы.

Равнодушные к темному значению слова мизантропы неожиданно звучное название одобрили.

— Так чей же остров теперь? — вернулся к прежнему Кент. — Остров Мизантропов?

— Да, наверное, уже мой.

— Земля ничьей быть не может, — глубокомысленно соглашался Козюльский. — Американец про него забыл, небось…