— Ленинианой Псоевной ее назвал, — пояснил Яков. Из-под верстака высунулась его красная ухмыляющаяся рожа. — Жену мою бывшую так зовут, очень на нее похожая.

Обезьяна, сидящая наверху, тоже с готовностью весело оскалилась, обнажая бледные десны, заверещала, завертелась, шлепая ладонями о дерево.

— Это тебе не рисовый самогон. Будь здоров!.. Ну вот… а ты говорил, говно.

Мамонт нашел стакан, с готовностью вытряхнул из него какие-то гайки и мелкие гвоздики. Он искоса наблюдал за Аркадием: не имея шеи, тот не мог пригнуться к стакану и опрокидывал в себя ром, откидываясь назад всем туловищем.

— Я всякую скотину люблю, — От жующего чеснок Аркадия распространялся аммиачный запах. — Если уж не повезло скажем, ей, — Яков мотнул головой вверх. — Если не повезло Псоевне родиться человеком, то это не ее вина.

— Я тоже зверей уважаю, — сказал Мамонт. — А людей нет. Не люблю. Противный народец.

— Раньше пчеловодством увлекался. Принцип пчеловодства, он, — в наебываньи пчелы. Пчеле человек вообще не нужен, а он лезет, чтоб урвать чужое… Пользуясь их неграмотностью. Много пчел было у меня.

— А Кент говорил, что крысу дрессировал.

— Врет!

— Вот договориться бы всем и не плодиться больше. Пускай одни звери на свете живут. Они правильнее нас.

— Бабы не позволят.

— Бабы, да!..

— Видишь какую пушнину тут рядом разводят — вот с материка привез, — Аркадий хвастливо тряхнул серой шкуркой. — Шиншилла, понял, американские артистки носят. Страшно дорогая… Надо заняться. Ты наливай!..

Яков запихал в рот горсть арахиса:

— И закусывай! Это орех такой чудной. Он у них в земле растет. Укуси вот батат- это картошка местная. Ананас жри. Странная какая-то это земля, непривычная.

— Заграница! — Мамонт забыл, что не доверяет неряшливым людям, подозревая в них опасную грубость души.

— Чего только нет! И достается легко… Даже стыдно, — Яков дробил арахис разноцветными металлическими зубами. — Лишь бы сорняк не заглушил. Ведь дуром все прет.

Обезьяна с тревожным вниманием наблюдала сверху за жующими людьми.

— Только хлопок не сажай, — предупредил Мамонт. — Он долго на одном месте не растет. И вообще, хлопок — роковая культура. Обязательно губит те державы, где произрастает.

— Я, Мамонт, землю понимаю. Раньше ведь я председателем работал. Неоглядные поля родины. Государственные закрома. Все мы председатели — катись к ебеной матери. Старался, бился, из людей тоже соки давил. И все прахом. В заключении золото мыл. Мыл, мыл. Сколько золота через эти руки прошло. Вышел голый. Как сокол, даже хуже. В общаге жил, в Доме Моряка. Уже спился почти, хорошо, что Белоу вытащил. Повезло!.. Теперь уж я из шкуры вылезу, но своего не упущу: жизнь себе устрою настоящую, стану, наконец, по-человечески жить.

— А сейчас ты не по-человечески живешь? — Мамонт разлил ром по стаканам. — У синего моря сидишь, сладкой шишкой закусываешь. Считай, коммунизм. Ты свободен, Хрущев, делай, что хочешь, живи, как хочешь. Знаю я вашу деревенскую жизнь, насмотрелся: закопал-выкопал-сожрал, закопал-выкопал-скормил какому-нибудь скоту- зарезал-сожрал. Это и есть настоящая жизнь?.. Жрать-то хватает здесь? Жри! Зачем закапывать?

— Что же теперь дикарем в пещере жить? Говорят, раньше люди жили.

Мамонт со стыдом вспомнил о своей попытке жить в бомбоубежище.

— Бог на этом острове работать не велел. Это мне один умный человек сказал, — В голове зашумело от выпитого. Мамонт слышал свой голос будто со стороны. Помню, все твердили в той жизни: построй дом, посади дерево…

— Я много их, деревьев и домов… — гудел где-то Аркадий.

— А я домов не строил. Гальюн построил, помню… Хороший, кирпичный… С одним барыгой, у него на даче.

— Нет, Мамонт, на земле бог твой всех работать заставляет. Это в церкви поп говорил, я слыхал. В раю, говорит, трудиться нельзя. А на земле рая нету. Нету рая здесь… Даже птицы работают. Одна Лениниана вон, — Аркадий указал вверх, — просто так живет, да еще с родственниками-дармоедами меня объедает. Я сажаю — они выкапывают. Орех сажаю, а они…

— Это их национальное блюдо, считай. Придется смириться.

Обезьяна, услыхав свое имя, вдруг спрыгнула с балки, легко ступая своими четырьмя руками по вертикальной стене из мешков, спустилась и уселась на столе перед Аркадием.

— И хиппи вот тоже… — неуверенно добавил Мамонт. — По радио говорили…

— Говно твои хиппи! Никудышный народ… — Аркадий почесал темя обезьяны корявым пальцем.

По обратной стороне оконного стекла бежал жучок — черная плоская изнанка, быстро семенящие ножки. — "Полуночный жук", — Лампа на подоконнике освещала фрагмент зарослей. До сих пор было странно видеть фикус, растущий за окном, а не наоборот: здесь, в кадке.