— Ну ты подумай, — сказала Кассандра.

— Не знаю, почему я это делала. Дорогих вещей я никогда не брала.

— Тут нет ничего загадочного. Вам просто хотелось заиметь какую-то вещицу, это с каждым бывает. Мы живем в огромном мире, набитом барахлом, и хотим получить кое-что из него.

— Да, но я могла преспокойно купить все это.

— Ну, значит, вам требовались острые ощущения. А в вас крылась криминальная жилка. Подумать только, в другой версии наших жизней мы могли бы сидеть в одной камере.

— Да, меня один раз арестовали, — сказала Мэри.

— Меня арестовывали, дайте-ка прикинуть… раз пять или шесть, по-моему. Хотя все эти фантазии насчет тюрьмы… по-настоящему хорошие никогда не сбываются.

— Я об этом ни одному человеку не рассказывала. Муж знал, а дети — нет.

— Ну, теперь вы исповедовались. Это что-нибудь изменило?

— Да вроде бы нет.

— Исповедь вообще сильно переоценивают, так я считаю.

— Я принесла книгу, которую вы хотели, — сказала Мэри.

— Вы ее сперли, милочка?

— Нет.Я ее купила. Я уже многие годы ничего не крала. Просто перестала, и все. По правде сказать, я не знаю, почему начала воровать, и не знаю, почему перестала.

— Мы — существа загадочные.

— Да. Похоже, что так. Меня, к примеру, долгое время мучили приступы удушья, я даже валиум принимала, а потом, постепенно, они словно ушли куда-то. Ну, по большей части. Случаются, конечно, но так редко, что теперь я обхожусь без пилюль.

— Я всегда говорила: невроз можно либо вылечить, либо просто взять измором.

— Может, и так.

Кассандра спросила:

— Как вы себя все-таки чувствуете?

— Я? Замечательно. Вот как высебя чувствуете?

— Тоже замечательно, милочка.

Мэри взяла Кассандру за руку:

— Все будет хорошо.

— Ой, ради бога.

— Нет, я о том, что с Джамалем все будет хорошо. Я помогу заботиться о нем.

— И прекрасно.

— Он такой милый мальчик.

— Он дикарь, — сказала Кассандра. — Но у него огромное сердце. Только, прошу вас, не пытайтесь его укротить, не пытайтесь слишком часто. Ничего у вас не выйдет, только лишние неприятности наживете.

— Я буду очень стараться.

— А это и все, что мы можем, ведь так?

Мэри прикоснулась к жемчугам на своей шее:

— Они прелестны.

— Мм? А, жемчуга. Да.

— Может быть, присядете? Вы, наверное, устали.

— Есть немного.

Мэри подвела Кассандру к тонконогому, обтянутому бледно-синим бархатом диванчику.

— А вот эту штуковину я увела из дамской уборной «Бонуит-Теллера».

— Диван? Как вам это удалось?

— Это было не просто, милочка, поверьте. Могу поспорить, вы ничего и вполовину такого же большого отродясь не украли.

— Нет, — согласилась Мэри. — Не украла. Кассандра устроилась на диване, подложила под голову подушку.

— Вам ничего не нужно? — спросила Мэри. — Воды? Чаю?

— Нет. Ничего. Начинайте.

Мэри открыла книгу:

— «У меня была ферма в Африке, в предгорьях Нгонго». [11]

Тетя Зои решила позволить своему телу умереть и тем не менее жить. Так она сказала, сидя завернутой в одеяло на террасе дедушки Бена. От тети Зои исходило холодное белое свечение, блестящий, мертвенный нецвет. Стоял октябрь, а она не снимала темных очков и мелко подрагивала под одеялом даже в теплый, безоблачный день.

Зои слушала деревья. Их беспокоило все, что они помнили. На языке их Зои не говорила, но знала — это свидетели. Как сказал отец? Это мои тисы. Как будто они принадлежали ему.

Тетя Зои засмеялась без всякой причины. Мать Бена сидела рядом с ней в парусиновом кресле — иллюстрацией различия между здоровьем и смертью. Мать Бена поблескивала. Сидела в своей красной блузке, тонкая и прямая, как стебель подсолнуха. И прическа ее жила чопорной жизнью, выбрасывала крошечные искры, пузырьки газа, в легкий, как намытое золото, воздух.