Шрифт:
– Ааааааа, я догнал. Теперь я врубаюсь. Тебе захочется немножко одного дела, нет? А теперь слушай-ка сюда, Милли. Мы договорились, ага? Мы здесь сегодня вечером замечательно ужинаем, правильно? И потом, может, пропустим несколько коктейлей в «Платинум-Лаундж»? А потом я отвезу тебя куда скажешь. «Келлиз», «Подз», «Дримерс», куда угодно – но сам я иду спать. Мне вставать в восемь и отвозить Энн Мэри на работу, и у самого меня сверхурочные. Так что для меня сегодня никаких загулов с кокосами.
Я практически чувствую, как ее сердечко бумкает об стол. Но вот какое дело – я ей не уступлю. Вытерплю столько обидок, сколько она пожелает сегодня вечером мне устроить. Я не поддамся.
– Ойййфу-уу, Милли! Думай на хуй головой, ладно? Сама помнишь, как она нам мозг ела прошлый раз…
Делаю паузу. Но лучше шанса, один хрен, не представится. Я им пользуюсь:
– … и мне приходится носиться с ней до следующих выходных, разве нет?
– А чего? Чего будет на следующих выходных?
Делаю глоток. Если не выплюну это прямо сейчас, не сделаю это никогда.
– Ты знаешь! Я везу ее на Озера, нет? На большое и все дела!
– Фу, подожди, Джеми! На большое? В каком смысле большое!
– О чем мы говорили, у тебя тогда, после «Блу».
– Чего? О чем говорили?
На рожице у нее написалось одно сплошное отчаяние.
– Хорош, Милли! Ты что, ничего не помнишь с того вечера?
– Бог ты мой, Джеми. Даже не помню как мы были в «Блу», не то, что чего там было у нас!
– Ну и? Как ты могла забыть такую важную штуку?
– Какую на хуй штуку?
Делаю паузу. Охуеваю прямо на месте. Приплыли, короче.
– Энн Мэри. Я ж хочу сделать ей предложение, забыла?
Милли
Мое сердце проваливается в пищевод. Невольно хватаю себя за то самое место и проглатываю обратно жгучее чувство, грозящее попереть наружу. Глаза у него блестят, в них море энергии – и кожа оливкового оттенка его лица раскрывается, будто трещина в засыхающей глине, когда он растягивается в одну сплошную умную и напуганную улыбку.
– Ну и? Скажи что-нибудь, не молчи! – воодушевленно просит он.
Я наклоняюсь и резко обхватываю его руками, и тепло его тела лучится сквозь меня словно огромная порция «Джеймсона». Я слегка отодвигаюсь назад, испугавшись, что вдруг он услышит глухой стук моего сердца, которое колотится с такой скоростью, что волна его звука бежит одной сплошной линией. Он притягивает меня обратно к себе и крепко меня стискивает, а когда он меня отпускает и я гляжу прямо на него, понимаю, насколько я трезвая. Его лицо находится в моем фокусе, улыбающееся и танцующее от глупого, глупого счастья, и он смеется оглушительным и долгим смехом, и я тоже смеюсь и осыпаю его поцелуями, и все это время я не теряю того тошнотворного ощущения в кишках и горле и болезненного жужжания, словно из органа, который угрожает умолкнуть.
ГЛАВА 2
Милли
Бронхиальный кашель из соседней машины вытаскивает меня из непристойного сновидения – Анджелина Джоли танцует стриптиз у меня на коленях. Это Джоли из «Джиа», знойная женщина-дитя – уязвимая, доступная и целиком и полностью ебабельная. Она делает то похотливое выражение лица, что всегда изображает на журнальных обложках, и все здешние пацаны исходят от бешенства пеной у рта, ибо очевидно, насколько она тащится от того, что танцует для меня. Отыграли уже три песни, а она все еще плавно извивается, и только-только сняла лифчик, и администрация в ярости. Возможно, после этого ее уволят отсюда, но ей наплевать. Она умирает от любви ко мне. Я с трудом раскрываю сопротивляющиеся глаза, они снова захлопываются, желая, чтобы она продолжала танец или, на худой конец, приспустила трусики. Но машина продолжает фыркать и постанывать и выбрасывает меня в самую гущу недоброго утра понедельника. Я резко выпрямляюсь, перебрасываю ноги через край кровати и подскакиваю к окну.
Миссис Мэйсон, старая корова из соседней квартиры, склонилась над двигателем своей стародавней «Аллегро». Я распахиваю окно и ору на нее.
– Эй! Здесь кое-кто еще спит.
Она что-то бормочет из-под капота, при этом яростно болтая башкой.
– Прошу прощения, юная леди!
– Я сказала, здесь кое-кто еще спит! Выруби эту грохоталку, ты, сука эгоистичная.
– Не могу поверить, что слышу Милли О’Рейлли.
– Я тоже. В смысле, это уже не в первый раз ты меня разбудила, нет? Лучше бы избавилась от своего хлама. Глаза на хуй мозолит. Портит вид всей улицы.
У нее ошарашенный вид.
– Вот я передам твоему папе, что ты только что наговорила.
– Ладно, только смотри не обосрись!
Я захлопываю окно и бреду до туалета, в груди тянущая тяжесть, голова гудит от последствий дешевого вина. И тут меня ударяет в морду – жестко, мокро и резко. С сегодняшнего дня я снова хожу в универ.
Я писаю, что, как мне кажется, занимает у меня целую вечность, потом тащусь вниз по лестнице.
И на кухонном столе лежит расписание, где аккуратно проставлены мои занятия и соответствующие номера аудиторий. Там же нахожу пару шариковых ручек, линейку, папку с листами А4 и стакан свежевыжатого апельсинового сока, стоящий возле записки, которую я прочитываю: