— Садитесь.

— В составе моей бригады… — начал танкист.

— Знаем, — прервал Чуйков.

— Докладываю, что мой самоходно-артиллерийский полк передан в резерв 1-й армии…

— Знаю и об этом, — кивнул Чуйков. — Будете поддерживать 4-й гвардейский корпус. Генерал Глазунов, ознакомьте товарища с обстановкой, объясните задачи…

Пока те склонились над картой, Чуйков, отойдя на несколько шагов, присел на насыпь и рассматривал Межицана. У командира польской бригады на мундире были ордена Красного Знамени, Красной Звезды, медали «За боевые заслуги» и «За оборону Сталинграда».

— В какой части воевали под Сталинградом? — спросил Чуйков.

— В 8-й гвардейской танковой бригаде в должности заместителя командира бригады, — четко ответил тот и продолжал наносить на карту обстановку.

Когда они закончили, генерал Вайнруб, командующий бронетанковыми и механизированными войсками армии, спросил, готова ли бригада к переправе. Межицан молча подал ему лист бумаги.

Чуйков подошел и заглянул через плечо Вайнруба. Это было боевое распоряжение начальника штаба 1-й танковой бригады, отданное в 8.00. В нем говорилось: «Частям бригады 9 августа 1944 года к 10.00 быть готовыми к переправе через реку Висла». Приказ был подписан начальником штаба подполковником Александром Малютиным.

— Ваш начальник штаба русский? — спросил Чуйков.

— Да.

— Глазунов, угостишь? — обратился Чуйков к командиру корпуса, а потом опять к Межицану: — Пьете?

— Пью. И чай, и водку.

— А вы кто? — вернулся Чуйков к прежней мысли.

— Поляк.

— Советский?

— Мой отец был рабочим в Лодзи. Во время революции 1905 года убил царского жандарма, за это был арестован и сослан. — Межицан говорил мягким, сочным баритоном. — Я родился на Днепре. Офицерское училище окончил в Киеве. Поэтому можете считать меня лодзинским киевлянином или киевским лодзянином, как вам больше нравится, — улыбнулся он, и вместе с ним улыбнулись все остальные.

Слишком недолго он их знал, и слишком мало времени имели они в своем распоряжении, чтобы он мог рассказать им об умерших уже родителях, о матери, которая заботилась, чтобы он овладел родным языком, о том, что он думал, когда до него дошла весть о формировании польской армии, о том, как трудно было ему расставаться со своей 155-й бригадой, которой командовал под Курском.

Как назвать ту силу, что все-таки заставила его после трех месяцев раздумий покинуть часть, людей, вместе с которыми смотрел смерти в глаза? Он попросил перевести его в часть, которой не знал, в армию, которая еще только рождалась.

Припомнил он и первый сбор в лагере на Оке. Межицан был тогда в советском мундире, и солдаты с удивлением слушали его чистую, хотя и несколько архаичную польскую речь. Он сказал им: «Я поляк. Командовал танковой бригадой в Красной Армии. Я научу вас, танкисты, бить фашистов. А бить их мы должны хорошо, умно, чтобы вернуться в Польшу».

Они слышали его в первый раз и не знали, что значит для Яна Межицана возвращение в Польшу.

Он тоже впервые обращался к солдатам, еще не зная их. Он мог только догадываться, что Польша — это одно Дня командира танка хорунжего Рудольфа Щепаника. сына нефтяника-коммуниста из Дрогобыча; другое — для хорунжего Флориана Гугнацкого, кадрового с довоенных времен подофицера: третье — для рядового Яна Ходоня, сына гминного [2] писца с Люблинщины; и совсем другое — для капрала Барылова, русского механика-водителя, которому по линии польско-советской дружбы было доверено вести Т-34 с белым орлом на броне, а не со звездой. Межицан должен был воспитать солдат, научить их сражаться, сформировав из наполовину гражданской толпы танковую бригаду, первую в армии народной Польши, той Польши, которой еще не было, которая еще только должна была родиться.

Сегодня начинается экзамен. Сегодня станет ясно, хорошо ли он подготовил бригаду. Начинается этот экзамен под командованием опытного солдата, но экзаменовать будут суровые профессора — танковая дивизия «Герман Геринг» и смерть.

Усатый сержант принес мелко нарезанное мясо, черный хлеб и стаканы.

— Разбавлять? — спросил он Межицана, налив спирта на одну треть.

— Не надо.

— За союзников, за братьев-поляков,—сказал Чуйков.

Выпили, закусили.

— Какой у вас солдат? — спросил командующий армией.

— Молодой. Для большинства это первое сражение. Среди тех поляков, кто уже понюхал пороху, мало кто сражался с немцами в сентябре 1939 года или служил потом в Красной Армии. Многие дрались под Ленино. Есть немного советских офицеров и механиков-водителей — русских, украинцев и белорусов, даже татарин найдется. А для остальных, для большинства, это первое сражение.

— Советских солдат много?

— Нет. В 1-м танковом полку —12 процентов, а во 2-м и мотопехотном батальоне — меньше.

Из землянки командира корпуса выбежал маленький лисенок и, встав на задние лапки, передними оперся о голенище сапога Глазунова. Генерал дал ему кусочек мяса, а потом, взяв его, как котенка за загривок, отдал сержанту, приказав жестом убрать его.

— Зоопарк? Кошечки-талисманчики? — нахмурил брови Чуйков.

— Получил в подарок от тех двух поляков, что покавали мне тогда орудие на Висле.

— Молодой, вот и глупый, — улыбнулся Межицан. — Поумнеет, так не будет лезть на глаза начальству…