Солдат побледнел, отдал оружие, стал расстегивать пряжку.

— Оставь ремень, молокосос. Чистил?

— Чистил.

— Возьми. — Офицер проверил ствол, отдал карабин. — Останешься в роте. Будешь воевать. Но если увижу, что трусишь, если еще хоть раз немцу свой зад покажешь, то без суда и следствия застрелю как последнего сукина сына. И помни, что если погибнешь, то не со всем светом. Свет останется. Иди.

— Спасибо, гражданин поручник.

Так в землянке наблюдательного пункта Метлицкий разговаривал со своим солдатом, который струсил. С солдатом на полтора года моложе его.

Межицан добрался с Бестлером до госпиталя в пятом часу. В операционной раненого положили на стол. На крыльце под руководством врача майора Антония Лeщиньского состоялся короткий консилиум. Все сошлись на одном: состояние раненого очень тяжелое, шансы спасти его ничтожные — от сильного удара треснула черепная коробка. Везти его дальше — равносильно смерти. Нужно попробовать на месте вернуть умирающего к жизни. Четверо в халатах тяжело дышали, смотрели покрасневшими глазами, уставшими от непрерывной вот уже в течение четырех суток работы.

— Я подожду, — сказал Межицан, садясь на лавку у стены.

Через четверть часа двери открылись. Первым вышел доктор Давидович, седеющий врач из Вельска.

— Ничего не поделаешь, гражданин генерал. Придется внести в список погибших.

Операционный план, который Вильгельм Шмальц предыдущей ночью представил командиру 8-го армейского корпуса генералу Гартману, затрещал по всем швам у Студзянок уже утром 13 августа. Но это был еще не конец: в то время как главные силы группы прорыва, сосредоточенные в треугольнике Студзянки — кирпичный завод — фольварк, подвергались непрерывным атакам «польских легионеров», большевикам удалось ударом с востока и запада отсечь клин у основания. То, что клещи не сомкнулись, командир танковой дивизии «Герман Геринг» был склонен скорее приписать везению, хотя полковник Ганс Хорст фон Неккер утверждал, что удержание коридора, получившего кодовое наименование «Шторьххальс» («Шея аиста»), является заслугой исключительно 2-го гренадерского полка дивизии, который добился этого благодаря контратакам.

Правильнее всего принять во внимание оба фактора, тем более что и в советских документах упоминается о двух ротах, которые при поддержке пяти танков предприняли контратаку в лесу в южном направлении от поляны у фольварка. Это произошло в 15.45.

Так или иначе, лесной участок, обозначенный цифрой 108, а также западная часть участка 109, то есть полосу леса шириной примерно 500—600 метров, гитлеровцы удержали в своих руках и под покровом темноты могли предпринять попытку вывести свои подразделения из Студзянок. Могли, но не сделали, хотя приказ генерала Формана, отданный днем раньше, вполне определенно внушал такую возможность.

Внушал, но ответственность за принятие решения переложил на командира корпуса. Форман боялся, что «если бы противнику удалось концентрированным наступлением… овладеть районом Радома, то перед ним открылись бы все оперативные возможности для нанесения удара как в направлении Силезии, так и Лодзи с целью дальнейшего продвижения на юг и на запад от Вислы». Требуя новых подкреплений, он жаловался, что «с начала организации 25 июля фронта на Висле на участке 9-й армии немецкие соединения потеряли 17 тыс. солдат».

Большую часть этих 17 тыс. убитых и раненых можно записать на счет генералов, которые, проиграв сражение, решили хоть на день оттянуть предполагаемое наступление противника.

Так или иначе, но гитлеровцы не попытались вывести свои части из захлопывающейся ловушки. Около полуночи в Студзянки на бронетранспортере прибыл полковник Георг Хеннинг фон Гейдебрек, новый командир 1-го гренадерского полка танковой дивизии «Герман Геринг», назначенный вместо прежнего, убитого партизанами, а с ним — известный своей отвагой командир батальона майор Иозеф Фриц, который 27 июня еще в Италии получил дубовые листья к своему Рыцарскому кресту. Вместе с полковником фон Неккером, который вначале командовал на острие «клина», они обсудили сложившееся положение и решили усилить гарнизон Студзянок разведывательным батальоном танковой дивизии (без 1-й роты), как наиболее подготовленным к ведению боев в лесу, к действиям в условиях полуокружения.

Около часу ночи (луна уже поднялась над лесом на ладонь) оба командира полков и, конечно, отважный кавалер Рыцарского креста с дубовыми листьями майор Иозеф Фриц уехали на том же бронетранспортере, на котором и прибыли. Чтобы они случайно не заблудились, впереди их поехал на мотоцикле Дингер, который знал, где в лесу можно свернуть, чтобы не напороться на притаившийся в засаде польский танк или же на советскую разведывательную группу. Через «Шторьххальс», то есть через «Шею аиста», офицерам проскочить удалось. Только Дингер ударился ногой о низко свисавшую толстую ветвь, содрал кожу и поехал прямо в санитарный батальон.

Группа хорунжего Пшитоцкого собиралась за «языком». Рита Дымитрато пришла просить Пшитоцкого взять ее с собой в разведку. Хорунжий отказал, хотя и понимал, что девушка тоже хочет взять автомат в руки и участвовать в бою. Но ведь одно дело бить из автомата фашистов, которых ты видишь перед собой, и совсем другое — разведка. Без умения пробираться в тыл врага, быть терпеливым «языка» не добудешь. Но пятнадцатью минутами позже он был вынужден все же капитулировать, когда его об этом попросил сам генерал. Не приказал, а попросил.