Шрифт:
— Это ясно, пропадет, — согласился Петро и переспросил: — Значит, пятьсот?
— Пятьсот. Сто пятьдесят Иван дает да Мария пятьдесят.
— Так много? — вздохнула Августа и этим напомнила Тамару. И Леонид кисло усмехнулся:
— Не успел накопить. Силенок не хватило.
— У тебя-то хватит, молодой еще, — как бы сам себя убедил Петро и, поднявшись из-за стола, ушел в комнату.
— В заначку полез, — шепотом проговорил Володька, но тут же получил затрещину от матери.
Саша взглянул на Леонида, подмигнул. Леонид задержал вздох, сжал поплотнее губы. Вышел Петро, протянул Леониду пачку денег.
— Тут ровно семьсот. Можешь не считать.
— Мне и пятьсот хватит.
— Ничего к одной уж стороне, — решилась и Августа вставить свое слово.
— Спасибо, — невольно улыбнулся Леонид, пряча деньги в карман.
— Счастливо вам, — сказал Петро на прощанье, но провожать не стал.
У ворот Августа придержала Леонида, горячо зашептала:
— Ты уж, Леня, будь там осторожнее. Город все же. Народу всякого хватает. Дай-то бог тебе хорошей дороги, — и чмокнула Леонида в щеки, а заодно и Сашу.
Саша думал, что на улице Леонид даст волю своим чувствам, что-нибудь да скажет о Петре, но ошибся: Леонид молчал, шел чуть впереди быстрым, торопливым шагом, по привычке чуть склонив левое плечо. Саша едва за ним поспевал.
Дома стали собирать Леонида в дорогу. Получаса не прошло, а Леонид уже был одет во все новое, праздничное, даже успел побриться. Дольше всех обдумывали, куда деньги спрятать.
— Моя Валентина, как в город едет, деньги в платочек — и за лифчик. Эт точно, — смеясь, сказал Иван, поглядывая, как женщины, окружив Леонида, прощупывают все имеющиеся в наличии карманы.
— Да хватит шутковать, — отмахнулась мать. — Подальше положишь — поближе возьмешь.
— Эт точно, — кивнул Иван и тоже втянулся в игру, куда деньги положить.
Леонид даже сердиться начал:
— Осталось еще за пазуху сунуть!
Наконец решили деньги положить в грудной карман пиджака, на две булавки прикололи. Карман слегка оттопырился. Ударил по нему Иван, засмеялся:
— Во, чем не грудь! Как у девочки, тугая.
— Хватит тебе, Иван! — осерчала Мария. — Шутка ли — пять тысяч!
— Эт точно, не шутка, — согласился Иван, который всегда к деньгам относился запросто: есть — хорошо, нет — тоже хорошо.
Один Саша не участвовал в сборах, стоял в стороне, улыбался. Улыбался больше тому, что все удачно закончилось: есть деньги, и Леонид летит в Москву.
— Ну, теперь, кажись, все, — сказала Тамара и взглянула на мужа так, словно уже приготовилась слезу пустить — больше оттого, что впервые в такую дальнюю дорогу собирает Леонида.
— Я бы Сашу взял с собой, — сказал вдруг Леонид. — Спокойнее было бы. Поедешь, Саша?
Саше не дали ответить, тут же согласились с Леонидом, только Мария сокрушалась:
— Как это мы сразу не учли? Ведь Сашенька там все доподлинно знает — где, чё и куда.
— Эт точно, Леониду без телохранителя никак нельзя, — не мог сбиться с шутливого тона Иван. — Только, Саша, в ресторан его не пускай. Все деньги промотает.
Наконец все было готово.
— Ну, с богом, — вздохнула мать.
— Счастливого пути, — сказала Мария.
— Не задерживайся там, — напомнила Тамара.
— На девок не засматривайся, а то они там больно шустрые, — засмеялся Иван.
Скрипнула дверь в коридоре, отчетливо простучали шаги по лестнице, и все стихло, замерло.
5
Вскоре ушли Иван с Марией, собралась и мать, но Тамара оставила ее у себя, призналась:
— Страшновато мне будет одной-то, тоскливо.
Она легла с детьми, а мать уложила на широкую двуспальную кровать, что стояла напротив окна. Перебросились еще несколькими словами, повздыхали, утихли.
Мать лежала с открытыми глазами на высоких мягких подушках, глядела в окно, в его темно-фиолетовую сквозную темь. Сна не было, да она и не торопила его, не мучила, прислушивалась к тому, как натруженное за день тело ее отдыхало, становилось мягче, податливей. Прояснялась голова, стала легкой и как бы очистилась от лишних шумов, которые набежали в течение долгого дня, мешали спокойно думать, заглушали мысли.
С недавнего времени она стала замечать за собой эту непривычную для нее странность. По вечерам она долго не могла уснуть, и не потому, что ее мучила бессонница, а потому, что в такие часы чувствовала себя в каком-то новом состоянии, и это состояние ее души и тела всегда протекало спокойно и ровно.