И затем наступила полная тишина.

Он лежал неподвижно. Ветер совершенно стих. Теперь ничего не было, абсолютно ничего, кроме угольной черноты и молчания.

Где-то блеснул огонь. Он почувствовал теплый дымок горящего воска. Мерцающих отблесков на стенах становилось все больше, они делались все ярче. Он вгляделся: все двести ярдов ширины пещеры перекрывал ряд пылающих факелов. Он видел за ними какие-то силуэты, но лиц не различал. Впрочем, нужды в лицезрении не было; многих он уже знал, а с остальными со временем встретится.

Он повернулся посмотреть на козопаса и его козу. Первым делом он увидел растрепанные обрывки привязи, а затем одно из копыт козы и часть ноги. Рядом лежали две человеческих руки, вырванные из локтевых суставов, пальцы были сложены, словно для последней молитвы; руки были частично прикрыты лохмотьями окровавленной ткани. На полу по соседству влажно блестела липкая куча внутренностей козы.

Он увидел человеческую ногу, а затем голову козопаса и верхнюю часть его торса, грубо разорванного по линии грудины; вплотную лежала голова животного, отделенная от шеи и повернутая под углом так, что одно ухо оказалось приподнятым, словно оно прислушивалось. Кровь, ошметки плоти, куски внутренних органов валялись разбросанные по полу и прилипшие к стенам, словно раскиданные взрывом.

Казалось, что тишина воцарилась навечно.

Наконец ее нарушил голос старика — того, которого принесли сюда на носилках. Он говорил тихим уверенным голосом, полным той властности, которая столько лет была присуща ему:

Да здравствует новый император Великого Гримуара! [2]

Англичанин не торопился с ответом. Он встал, вернулся на свой стул, сел, отвернув лицо от пламени факелов и глядя в ночь. Он сделал медленный глубокий вдох, полностью заполнив легкие, так чтобы голос обрел звучность, и с силой сказал:

— Да здравствует Сатана!

Ему в унисон откликнулось эхо:

— Да здравствует Сатана!

Рединг, Англия. Ноябрь 1993 года

Выживет только один из них. Они мчались сквозь темноту, ведомые лишь инстинктами, которые руководили ими три миллиона лет. И у каждого из них интеллекта было меньше, чем у заводной игрушки.

В живых останется лишь один из шестидесяти пяти миллионов. Сила и выносливость что-то значили, но главное — удача. Чтобы в нужное время оказаться в нужном месте. Как в самой жизни.

Шестьдесят пять миллионов извивающихся созданий, похожих на головастиков, в густом вареве химикалий, впрыснутом в женщину, одновременно и свободные и обреченные. Волны сокращений вместе с их собственными усилиями гнали их вперед по узким путям сквозь густую слизь, со скоростью один дюйм каждые восемь минут, — все ближе и ближе к матке. Они отпихивали друг друга, пробиваясь сквозь густую поросль волос, которые преграждали им путь, обхватывая подобно щупальцам и не давая двигаться дальше. Прорвавшиеся продолжали движение; их гнала первобытная настойчивость, которую им не дано было понять, и не дано представить, что будет значить поражение.

Не догадываясь о смятении, царящем в ее теле, Сара Джонсон в свете ночника снизу вверх посмотрела на мужа и улыбнулась.

— Не шевелись, — сказала она. — Оставайся во мне, мне так приятно тебя чувствовать. — Приподнявшись, она поцеловала его.

Он поцеловал ее в ответ и нежно ткнулся носом в мочку уха.

— Как тебе было?

— Хорошо.

— Просто хорошо? — грустно переспросил он.

— Очень хорошо, — сказала она и поцеловала его верхнюю губу.

— И это все?

— Земля дрогнула, — поддразнила она его.

— Но не Вселенная?

— Думаю, что, наверно, и Вселенная качнулась, — тихо сказала она. Почувствовав, как его плоть сокращается в ней, женщина сжала мышцы влагалища, стараясь как можно дольше удержать его в себе. Их глаза не отрывались друг от друга. Они были женаты четыре года и продолжали страстно заниматься любовью.

Она запустила пальцы в его густые волнистые волосы, чувствуя, как сильно колотится ее сердце; он, чуть отстранившись, снова глубоко вошел в нее, и новый спазм наслаждения заставил ее содрогнуться. Она с силой перевела дыхание, и бурное сердцебиение стало стихать.

— Господи, как я люблю тебя, Сара, — сказал он.

— Я тоже люблю тебя, — ответила она.

Более шестидесяти четырех миллионов сперматозоидов были уже мертвы, но большинство из них все еще продолжали свое путешествие, двигаясь с той же скоростью, что и живые; их, словно обломки кораблекрушения, несла волна, которую вызывали сокращения мускулов матки.

В живых оставались всего три тысячи сперматозоидов, которые и достигли устья фаллопиевых труб. Две тысячи из них погибли, задохнувшись или потеряв все силы на очередном дюйме путешествия. И лишь один-единственный сперматозоид, живой и здоровый, опередив остальных, наконец добрался до яйцеклетки.