Перемотав пленку на начало, он нажал на кнопку воспроизведения, и в салоне «Фольксвагена» раздалось сначала шипение, а потом искаженный записью женский голос:

— …нам помочь. Ты ведь знаешь, что мы — друзья. Правда, Костя?

Пауза.

Тихий мужской голос расслабленно ответил:

— Да, Наташа, мы друзья…

Петрович нажал на «стоп» и, повернувшись всем телом в сторону заднего сиденья, посмотрел на сидевших там Асланова и Бурдюка и сказал:

— Ну, господа шпионы, вам не кажется странным, что запись не сначала?

— Да, я тоже об этом подумал, — сказал Бурдюк.

— Индюк думал и в суп попал, — заметил Петрович, — на другой стороне пусто, значит, должна быть еще одна кассета.

Асланов поднял бровь и сказал:

— Почему это?

Петрович усмехнулся и сказал:

— Объясняю для тупых. Когда в магнитофон вставляют новую кассету, то запись начинается с самого начала. Сторона — сорок пять минут. Потом кассету переворачивают и продолжают запись на другую сторону. Заметь, не берут другую кассету, а пишут на другой стороне этой же. Я понятно объясняю?

Асланов промолчал.

— Молчишь. И правильно, лучше молчи и слушай. Так вот, пишут на другой стороне кассеты. И тогда, раз запись не сначала, то ее начало должно быть на другой стороне. А она чистая. Значит, была еще одна кассета. И если теперь пошевелить мозгами, то мы имеем два варианта. Первый, самый простой, таков: оба, и Наташа и Санек, по рассеянности забыли вовремя включить запись и сделали это позже. И, соответственно, утеряна действительно небольшая и, возможно, несущественная часть разговора. Второй, более сложный и более неприятный, — утеряно полтора часа информации, которая могла оказаться важной.

— Вот именно, утеряна, — осенило вдруг Бурдюка, — а если Наташа дала посыльному две кассеты, а он потерял одну из них?

— Возможно, — кивнул Петрович, — но теперь уж этого арапчонка не найти. А вот если Наташа решила, что на первой кассете нет ничего важного, то это очень плохо. Она не могла ничего решать, ее дело — выполнять приказы. Решают другие люди. Вот так.

Он помолчал и сказал:

— Ладно, давайте слушать.

И в машине снова зазвучали голоса Наташи и Знахаря.

— …ты понимаешь, Костик, это очень важно, — произнесла Наташа, — от этого зависит очень многое. Люди могут пострадать, беда будет.

— Я понимаю, Наташа…

— Вот и хорошо, Костик, — ласково произнесла Наташа.

Помолчав, она спросила:

— Ты в Эр-Рияде где жил?

— В гостинице «Мустафа».

— Там бассейн хороший?

— Их там целых четыре.

— А номер у тебя большой был?

— Большой, красивый… Светлый такой…

— Ты потом в банк пошел?

— Да.

— А в какой банк?

— В королевский банк принца Эль Фаттах Сеида.

— Ты точно помнишь?

— Конечно.

Разговор Наташи и Знахаря напоминал ленивую беседу двух очень уставших и очень доброжелательных людей, которые относились друг к другу с большой симпатией и с безграничным доверием.

— Хорошо ведет, — одобрительно прокомментировал Асланов.

Петрович кивнул.

После небольшой паузы Наташа продолжила ласковый допрос:

— А как ты туда попал, у тебя был там счет?

— Нет, у меня были кольца.

— Какие кольца?

— Три кольца, а на них номер депозитного сейфа.

— Костик, а откуда у тебя были эти кольца?

— Одно — от Насти, другое — Тохтамбашев дал, а третье я снял с Кемаля, когда застрелил его в Душанбе.

— А ты помнишь этот номер?

— Нет, зачем мне его помнить?

— Постарайся, Костя, может быть, вспомнишь, это очень важно.

— Нет, не помню, зачем мне врать, — утомленно удивился Знахарь.

— Ну, хорошо. Не помнишь — и ладно. А дальше что было?

— Я пришел в банк и показал кольца.

— Кому показал?

— Арабу за стойкой.

— И что он?

— Он обрадовался, заулыбался и сразу вызвал управляющего банком.

— И?…

— И управляющий отвел меня в хранилище. А там открыл мою ячейку и ушел.

— А что было в ячейке?

— Там была железная шкатулка.