— Слышь, Петрович, долго мы еще будем тут сидеть?

— Не занудствуй, Бурдюк, сколько надо, столько и будем, — ответил Петрович и, повернувшись к своему соседу, сказал:

— Ну, Капитан, давай — иди. Проверь, как там обстановочка. Вернешься, расскажешь, а тогда уж пойдем все вместе.

Занудливый Бурдюков, по понятным причинам носивший прозвище Бурдюк, вздохнул и сказал:

— На обратном пути возьми попить чего-нибудь. А то после вчерашнего во рту — как кошки насрали.

Капитан вышел из машины и направился в сторону банка, а сидевший рядом с Бурдюком старший лейтенант Асланов ухмыльнулся:

— А нечего было шнапс с водкой мешать, я же тебе говорил. Хотя тебе — что говори, что не говори, толку никакого. Ты хоть помнишь, как приставал к горничной?

— Ну, вроде помню, — неуверенно ответил Бурдюк.

— Ни хрена ты не помнишь, — вмешался в беседу сидевший за рулем Петрович, — она только успела согласиться на твое гнусное предложение, а ты уже рылом вниз упал. Так что нам с Капитаном пришлось отдуваться за тебя. Вот и надейся после этого на товарищей.

— Ну и как, отдулись? — спросил Бурдюк, вынимая из кармана пачку сигарет «HB», — вы ведь оба тоже хороши были.

— Вот именно, хороши, — засмеялся Асланов, — Петрович ей засаживал, а Капитан стоял рядом со спущенными штанами и читал наизусть Лермонтова.

Все заржали, потом Бурдюк закурил, и Петрович открыл окно.

Высунув локоть на улицу, он откинул голову на подголовник и, следя за выплывавшим из салона дымом, задумчиво произнес:

— И все-таки я не могу понять. Кассету нам доставили в четыре часа. А пожар начался в двенадцать.

Он посмотрел в зеркало на Асланова и спросил:

— Пацан этот черномазый, он, когда кассету отдавал, что сказал?

— Да я уже тебе десять раз об этом говорил, — недовольно ответил Асланов.

— Нужно будет, и сто десять расскажешь, — нахмурился Петрович.

— Ну, прибегает этот арапчонок, говорит пароль, я сразу понял, что от Наташи. Потом дает мне кассету и начинает извиняться по-английски, что задержал доставку. Сказал, что его послали в десять часов…

— Точно сказал, что в десять? — перебил его Петрович, — а ну, повтори, как он сказал.

— Слышь, Петрович, ты меня за дурачка-то не держи, — возмутился Асланов, — я, между прочим, английскую школу окончил и в универе, кроме того, учился.

— А я тебя не спрашиваю, где ты учился, — невозмутимо парировал Петрович, — я тебе сказал — повтори, значит — повтори.

Асланов раздраженно поморщился и преувеличенно четко сказал:

— Тэн о’клок. Повторить?

— Ты не хами, Асланов. Точно — «тэн»? Уверен?

— Да точно, точно, угомонись ты, Петрович! Тоже мне, Штирлиц.

— Я-то не Штирлиц, да вот и ты — не Шелленберг. В таких делах мелочей нет.

Он открыл пачку «Кэмел» и, смяв ее, сказал:

— Дай-ка сигаретку, Бурдюк, а то у меня все вышли.

Бурдюк протянул ему пачку, и Петрович тоже закурил.

Из открытого окна «Фольксвагена» повалил дым, который выпускали теперь уже два глубоко затягивавшихся заядлых курильщика.

— Так вот, меня смущает, во-первых, то, что кассета болталась неизвестно где целых шесть часов, а во-вторых — что на записи не было голоса Шапошникова.

— А что, Санек у нас Шапошниковым был? — спросил Асланов.

— А ты будто не знал, — ответил Петрович и посмотрел в зеркало.

Асланов пожал плечами и ответил:

— Я же с ним не работал, так что для меня он — Санек и Санек.

— Александр Егорович Шапошников, — веско сказал Петрович, — капитан ФСБ. Работал под руководством Арцыбашева, а после его гибели попал под начало генерала Рудновского. Знать надо.

— Ну, теперь знаю, — согласился Асланов, — только что толку, он теперь апостолу Петру честь отдает.

— Да-а… — протянул Петрович, — это уж точно.

— Так чего ты там про время-то говорил, — сказал внимательно слушавший их диалог Бурдюк.

— Да я уже не про время, а про то, что на записи не было голоса Санька. А ну-ка, послушаем ее еще разочек. Не помешает.

Петрович вынул из внутреннего кармана кассету и вставил ее в роскошный «Пионер», располагавшийся на приборной панели машины.