Вот уже было стал Пожарский ухо преклонять к Аврамиевым уговорам и к путному шествию изготовляться, да на наше горе случилась новая задержка.

Приехали из Москвы от Заруцкого гонцы, казаки Обрезка и Стенька, с грамотой дружественной. На деле же посланы были они для дела дьявольского, изменничьего. Аврамий мне велел за ними приглядывать; и я приглядывал со старанием денно и нощно, а углядеть сумел лишь то, как они с некими людьми тайно шептались. О чем же шептались, не возмог подслушать, но подозрением сильным преисполнился, что не к добру это шептание.

А нынче князь Пожарский из съезжей избы вышел и стал пушки смотреть: какие взять с собою в Москву, какие бросить. А вокруг князя множество народу толпилось. Казачий же гонец Qтенька локтями людей распихивал и к Пожарскому все ближе подбирался. А я подле самого князя стоял.

Вдруг вижу: достает Стенька из сапога нож и хочет тем ножом князю в живот незаметно ткнуть. Испугался тут я превеликим испугом. А между мною и Стенькой какой-то мужик тучный втесался, и никак мне было до Стеньки не достать, и не мог я руку его злодейскую остановить. Что делать? Только и смог я выдумать, что толкнуть сего мужика тучного на Стеньку со всей силы. Мужик от моего толчка поколебался, и на Стенькин нож ногою напоролся, и заорал зычным гласом. Я же воскликнул князю Пожарскому прямо в ухо:

— Князь! Тебя убить хотят!

Поднялась тут великая суматоха. Стеньку схватили, и жирного тоже, и даже меня скрутили, и иных, стоявших поблизости. По счастию, Аврамий меня быстрехонько вызволил. А Стеньку стали пытать, и он сознался, что подослан был Заруцким убить Дмитрия Михайловича. И сообщников своих выдал.

Воинские люди хотели их всех теперь же замучить истязанием смертным, но Пожарский не дал, сказав:

— Сохраним их для обличения Ивановой измены Заруцкого.

А еще сказал:

— Вижу теперь, что не только с литвою предстоит нам сражаться, но и с изменниками-казаками. А посему никак не можно нам ратное ополчение сотворить против двух таких сильных врагов, покуда не дождемся ратных людей и денежной казны, посланных к нам из города Тобольска.

Пресвятая богородица-дева, заступница, смилуйся! Из Тобольска! Сколько же нам ждать? Так мы тут в Ярославле состариться успеем!

Бумага у меня кончается, а взять ее негде. Потому так мало пишу и коротко. А если б Настенка воровски мою бумагу не изводила, глупости написуючи в эту мою книгу, то достало бы мне наверное бумаги.

Из важных дел позабыл я упомянуть, как приехали два мужа знатных из Новагорода и назвались послами государства Новогородского. И сказали они князю Пожарскому:

— Мы, граждане Великого Новагорода, избрали государем своим шведского королевича Карло-Филиппа. И вам бы похотеть сего королевича на Московское государство.

Князь же Дмитрий ответил им:

— Доселе приходили в Московское государство послы из чужестранных земель, из заморских держав. Как же вы послами именуетесь? Искони, как повелись цари в Российском государстве, Великий Новгород от Российского государства отлучен не бывал. И ныне бы вам от нас не особиться. А королевича шведского Карло-Филиппа мы с радостью изберем, если он примет истинную православную христианскую веру греческого закона.

Сказал же так Дмитрий Михайлович по наущению троицких людей: чтобы шведы не помешали нашему войску идти к Москве. А когда Москва будет наша, изберем мы государя по совету всей земли. Иноземных же королевичей мы уже видали: довольно с нас Владислава, коего именем поляки Москвою обовладели, и великий город в прах обратили, и тьмочисленное множество христианского народу пожгли и посекли. Ныне же нам со шведами не пристало враждебствовать, ибо надлежит перво поляков одолеть. А непотребным и смеха достойным Новогородским государством будет еще время урядно распорядиться.

Принесли из Москвы новые вести: что пришло из украинных городов по призыву Пожарского и Минина поспешно собранное воинство, и стало у Никитских ворот особо от казаков; казаки же на них грубо ругаются и пакостят им; сего ради они много плачутся и князя Пожарского вопрошают: почто, княже, ты нас позвал, а сам за общее дело не радеешь, и на казачье поругание нас отдаешь? Поспешай, княже, к Москве, ино мы долго одни не выстоим против творимого над нами стеснения, и воротимся в домы свои.

— Вижу я, нельзя нам долее мешкать, — сказал князь Дмитрий. — Теперь же мы выступаем и путное шествие радостно восприемлем.

И велено нам к утру изготовиться для похода.

Свершилось наконец давно ожидаемое великое дело: изошло наше многочисленное войско из Ярославля. Князь же Дмитрий Михайлович, проехав с нами семь верст, восхотел праху предков своих поклониться и ускакал в некий дальний монастырь, где помянутые предки покоятся. А нам велел идти до града Ростова и там его подождать.