Так Ксенюшка хитрыми словами помогла Марии от казни уберечься.

Казначей Иосиф все же дыбы не избежал. Объявлено было, якобы он сознался в измене, и всю казенную растрату на него свалили. Затем он в скором времени от истязаний и цинги скончался. Марья же Владимировна, сказывали мне, горько по нем плакала. А вчера она подошла ко мне в церкви и с усмешкой тихонько сказала:

— Хоть и воры Годуновы, и род наш, шедший от Рюрика, престола лишили, но меня выручили.

А потом мне от нее передали подарочек, в нынешних наших бедах весьма спасительный, а какой не скажу, да и съел его уже.

Девица Оленка Шилова, одних со мною лет отроковица, сказывала мне о таком чуде. Стоял отец ее Никифор ночью на церкви Сошествия Пресвятого Духа в дозоре с другими стражами. Они по очереди спали, один же озирался кругом, не случилось бы с какой стороны на обитель внезапного нападения. А был мороз крепкий и ветер с полуночной стороны.

И вот посреди ночи в самое темное время слышит дозорный некий преудивительный звук. Разбудил он товарищей своих:

— Вставайте, — говорит. — братцы! Вот, послушайте, что еще за музыка?

Один сказал:

— Се ветер шумит. А ты, Микитка, у господа Бога попросил бы ума маленько, чтобы не будил ты нас попусту и не в черед.

Другой же сказал насупротив первому:

— Врешь, не ветер. Это в сапегином таборе ляхи свою бесовскую музыку играют.

А Никифор Шилов сказал:

— Оба вы обманулись. Глас-то идет из храма Успения Богородицы, а непохоже на здешнее монастырское пение. Да и не отпевают по ночам умерших; утреннему же пению еще время не приспело.

Тогда двое спустились узнать, зачем поют в храме ночью. Однако, подойдя ближе, перестали слышать пение. Крикнули они наверх своим:

— Все мы соблазнились, никто не поет.

Те им сверху отвечают:

— Да как же: мы ясно слышим, поют, да громко.

Эти двое поднялись наверх и снова услышали пение, а другие спустились — и тоже ничего им не слышно. Так и ходили вверх-вниз до утра и удивлялись.

А утром поведали людям об этом чуде. И многие подходили к храму Успения, прислушивались, и точно: никакого пения нет. И очень все были этим поражены, а иные ужасом объяты. И решили, что то было пение ангельское.

А девица эта Оленка Никифорова дочь собою хороша весьма, да к тому же разумная и веселая. Хоть об этом в книге писать вовсе незачем.

А о наших осадных скорбях мне уж невмоготу рассказывать: каждый день одно и то ж, погибаем в конец. Уж и слезы все иссохли, а к смерти мы давно привыкли и живота себе не чаем. Говорим так меж собой:

— Что, Оленка, скольких сегодня в яму положили?

— Да человек пятнадцать.

— Ну, это хорошо, вчера-то было двадцать с лишком.

— И верно, Данилка, хорошо: знать, нынче не придется яму засыпать, там еще места довольно.

Это мы мертвецов в большие ямы накладываем, а как наполнится, то землей засыпаем и разом всех отпеваем. Потому что каждому мертвому свою могилу копать рук не хватает, да и священников мало живых и все еле ходят.

Многие же в обители от тягот и мук умом повредились, а на иных божья благодать снизошла. Чем хуже житье наше, тем более становится пророчествующих и чаще являются людям святые и ангелы. Знать, не совсем еще забыты мы Господом.

Вот и нынче пономарь Иринарх видел Сергия чудотворца. Тот ему говорил так:

— Скажи осадным людям: что унывают и ропщут на государя? Я неотступно молю Христа бога моего. А подмогу вам царь Василий пришлет.

Съестными запасами обитель уже оскудела изрядно. Сейчас опять дали одних щей пустых, а гороху уж два дня не было, рыбы же целую неделю.

Рано утром стали звонить, да не как к утрени благовестят, а весело. Что еще за радость в злополучном горе нашем и скорбях? Я поскорее шубейку надел и пошел смотреть.

Гляжу: против архимандритских келий у Водяных ворот народу толпа, да не только наши троицкие сидельцы, грязные да хворые, опухшие и хромые, всяким непотребным тряпьем обмотанные, а и некие ладные воины на конях, в кольчугах, в красных сапожках, с длинными пищалями.

Протолкался я ближе. А народ ликует; и славу кричат Богу всемогущему, святому Сергию чудотворцу, а еще царю Василию.

Тут я и смекнул, что к чему: пришел из Москвы отряд нам на подмогу. А дело вот как было. Архимандрит Иоасаф со старцами посылали грамоты в Москву троицкому келарю Аврамию, а в тех грамотах писали все как есть о преужасных бедствиях наших, о моровом поветрии и оскудении ратными людьми и припасами, и как иноки, слуги и послушники по неделям пустые щи хлебают. Келарь же Аврамий, получая эти грамоты, слезами обливался и всячески царя Василия умолял и упрашивал оказать дому Пресвятой Троицы помощь, дабы с падением Сергиевой обители не погибла вся земля русская до Океана моря и не стало бы Москве окончательно тесно.