— Похоже на то. Ладно, до встречи.

Когда я вхожу в дверь, мать и отец ещё не спят, сидят в гостиной и смотрят телек. Неплохо бы пожрать, иду на кухню. Осталось две рыбные палочки, и я кладу каждую на ломоть хлеба, добавляю соус эйчпи, ставлю чайник. Иду в гостиную — мать уже заснула, её голова смешно лежит на спинке дивана, пустая коробка из-под конфет лежит на полу, кучка оберток — рядом. Отец втыкает, как Дракула запускает клыки в блондинку в вечернем платье, он слышит, как я жую, и поворачивается ко мне. Глаза Кристофера Ли безумны и налиты кровью, я знаю, что где-то спрятался Питер Кашинг, с крестом и деревянным колом, скрывается в тени, готов уничтожить зло, угрожающее местным крестьянам, которые надираются в местном пабе.

— Дай укусить, — говорит отец. Он улыбается, когда видит, как коричневый соус просачивается сквозь белизну хлеба.

Я протягиваю ему один из сэндвичей, и он сразу пихает целую половину в рот, так что капли падают на ковёр.

— От бля.

Он подбирает их и отправляет в рот.

— Всё чисто. Как, нормально погуляли?

Говорю, мол, нормально, что была нормальная музыка, правда, и дерьма порядочно.

— Обошлось без проблем? Я киваю головой.

— Отлично.

Отец переключается обратно на фильм, я ем дальше, плюхнувшись в кресло. А прикольно, впереди шесть недель отдыха. Обычно выходных — два дня, а по субботам я работаю или иду играть в футбол, так что остаются только воскресенья, тихое время, когда магазины закрыты, а дороги пусты. Фильм затягивает: Дракула прочно засел в замке, он живёт вечно, и пьёт кровь, чтобы жить, за ним охотятся убийцы вампиров, они такие правильные и скучные, что начинаешь болеть за Дракулу. Ещё одна девственная блондинка начинает кричать, когда видит Графа, и мать открывает глаза, не сразу понимает, где она, и улыбается, когда видит меня. Целует отца и идёт спать, а он растягивается на софе, сбрасывает тапочки.

— Слушай, сделай старому больному отцу чашку чая. Вспоминаю, что поставил чайник, и иду на кухню, делаю по чашке на брата, приношу в гостиную, отцову ставлю на ковёр, около его ноги.

— Чем это пахнет? — говорит отец, передёрнувшись.

Я пожимаю плечами и говорю, что не знаю, может, его носки, учитывая, что он только что снял тапки.

— Не хамей, мудила. Я их только утром надел.

У меня как-то вылетело из головы, что я обоссал штаны. Беру чай, быстро допиваю, чтобы уйти в комнату. Я уже почти у выхода, он не заметил мокрое пятно, которое уже почти высохло. Он нюхает чашку чая, оглядывается, надевает тапки. Вроде пронесло, но скоро он опять начнёт принюхиваться, так что я зеваю и говорю, мол, пошёл спать. Отец кивает, он сосредоточился на толпе деревенских, которые идут строем в сторону замка Дракулы, горящие факела разгоняют тьму, скоро свершится месть.

— Мать с сестрой не разбуди, — говорит он.

Иду в туалет и отливаю в темноте, пытаясь не промазать по толкану и не попасть на воду. Снимаю штаны и стираю на скорую руку, крадусь по лестнице и ложусь в кровать. Жарко, я усну черти когда, крыша ещё не встала на место. Вспоминаю день, интересно, Майор ещё в дозоре? Думаю о парне, которому так зарядили по голове, что я слышал треск, может, повредили мозги, Али и наставленный на него нож. Лучше всего я помню отличные песни, грохот музыки, представляю, как я стою на сцене, терзаю гитару, молочу по барабанной установке, пишу собственные тексты и нахожу ребят, чтобы спеть их плотной толпе. Фиг его знает. Может, ребята стали бы прикалываться, но всё-таки хорошо быть живым. По фиг, кто там что будет говорить.

Проходит время, я хочу заснуть, но не могу. Внизу гаснет свет, Дракулу уконтрапупили в гробу. Слышу, как отец идёт по лестнице, слышу, как его моча стекает в толчок следом за моей, мать очень чутко спит, так что мы не смываем, если, конечно, не посрём, и пол скрипит, когда он идёт в спальню, щелчок двери, бормотание голосов и «тс-с-с» мамы. Стены тонкие, можно слышать почти всё, что происходит в доме. Накрываю голову подушкой, потом снимаю, трудно дышать. Шума нет. Встаю и раздвигаю шторы, открываю окно и облокачиваюсь на подоконник, смотрю на дома и сады, на фонари и тени. Снаружи тоже тихо, только изредка — шум машины.

Проходит время, я лежу на кровати, смотрю в потолок, потею в простыни, прокручиваю в голове лица сегодняшних девчонок, думаю о Дебби, интересно, я её ещё увижу? Та подружка Трейси Мерсер с волосами была ничего, лучшая девчонка там. Прикол в том, что у нас тут нет девчонок, одетых в стиле панк. Во-первых, на это не хватает денег, во-вторых, это не Кингз-Роуд, просто новый город, где много домов и людей и мало магазинов и клубов. Забиваю на местных, сосредотачиваюсь на лице Дебби Харри, приколотом к стене, высокие скулы, белые волосы, освещенные уличным фонарём, представляю её между моих ног, помада размазывается по кончику моего перца, трудно представить невозможное, возвращаюсь к воспоминаниям о порножурналах, немецкие и шведские модели, которые уехали в Голливуд, но выбрали не тот путь и оказались на задворках Слау.

Мама раздёргивает шторы, говорит, который час — и я быстро одеваюсь, хватаю подгорелый тост и пулей вылетаю из дома. Прибавляю газу, завидев дребезжащий автобус, но водила, гнусно ухмыляясь, делает то же самое. Прыгаю-таки в автобус, когда тот тормозит, поворачивая — водиле уже не до смеха — поднимаюсь наверх и сажусь в самом углу, разглядываю проплывающие мимо дома — спальни, ванные, спальни, ванные… Кондуктор ковыляет наверх и пристраивает свою задницу на соседнем сиденье. Пока я отсчитываю монетки, он тестирует суставы и прочие подвижные сочленения своего скелета, изрядно поизносившиеся на автодроме жизни, в надежде, что послужат ещё. Сунув мне билет, он ищет взглядом других безбилетников, хмурится, не находит, приглаживает седые набриолиненные волосы, скребёт алюминиевую щетину и спускается вниз.