Они бежали примерно с километр. Вдалеке — ряд придорожных тополей, пересекающих равнину. Может, еще с километр? А дальше, справа, едва заметное пятнышко — белые стены, вероятно усадьба. Маркевич оглядывается, сзади набегают еще две людские волны, каждая длиной метров по двести или даже больше.

— Вперед, вперед! — покрикивает Дунецкий. — Направление на дорогу, к тополям, бегом!

Каждое его слово, как хлопанье бича, на секунду-две подгоняет вперед цепь. Усталость, однако, берет верх. Судорожное дыхание, блуждающие глаза, приклады винтовок бороздят вспаханную землю, слюна запекается, оставляя на языке кисло-сладкий привкус.

«Плохо рассчитали расстояние. Нужно было двигаться походным строем, а бегом только последние полкилометра, — соображает Маркевич. — Не стоит об этом думать, добегу до той полоски земли и упаду, сдохну».

Пулеметы, которые вынудили их бежать, молчат вот уже несколько минут. «Где немцы? Не стоит об этом думать, не поможет. Еще десять шагов, раз, два… На дороге — никого, неужели за деревьями?»

Они были в нескольких сотнях метров от дороги, когда один из пулеметчиков не выдержал. Быть может, с четверть минуты его пулемет стрекотал, одинокий, бестолковый и нестрашный на этом огромном поле, а они бежали, и шум в ушах угнетал их больше, чем лай пулемета. Но вот заговорило еще несколько пулеметов, засвистел воздух над их головами, один солдат захрипел и со всего маху плюхнулся носом в землю, другой крикнул, закинул руки назад; справа от Маркевича упали сразу двое и откатились в сторону, а он бежал, ничего не понимая, пока не заметил, что остался один и только далеко слева бежит еще кто-то.

Он упал на картофельном поле; почерневшая от засухи ботва заслонила от него тополя и заглушила визг пулемета. Маркевич тяжело дышал; постепенно из мимолетных впечатлений начали складываться мысли. Неужели скосили всю роту? Невозможно! Пули свистели теперь непрерывно, казалось, в пяти сантиметрах над головой. Маленький серый и округлый, как мышь, клубочек пыли взметнулся в нескольких метрах от него, сразу после этого раздался чавкающий звук и тут же, как ножом срезанная, отскочила верхушка картофельной ботвы. «Они целятся в меня! — испугался Маркевич. — Разглядели меня в гуще стеблей!» Он прижался головой к земле, а руками, как крот, начал откидывать из-под носа горсти песка. Тишина, только строчат пулеметы и откуда-то издалека доносятся крики и стоны. Он яростно рыл землю, докопался до пузатых картофельных клубней и вскоре смог уже уместить в ямке всю голову и даже часть туловища. Только теперь он с тревогой подумал о судьбе роты. Дождавшись минуты, когда у пулеметов как бы не хватило дыхания, он поднялся на колени, оглянулся.

Плоское и пустынное поле. Ни живой души. Чуть видны перелески у дороги, откуда они пошли в наступление.

Снова вой, но не такой, как раньше. Маркевич удал, не понимая, что означает этот вой. Одновременно раздалось несколько громких взрывов. Потянуло запахом гари, комья земли зашелестели в ботве, а один ком ударил его по лицу и рассыпался.

Теперь слышен только вой, пулеметы умолкли. Каждые пять-десять секунд воздух свистел так, будто кто-то вспарывал невидимое истлевшее полотно. И тотчас взрыв. Близко и далеко. Всякий раз Маркевич инстинктивно прижимался к земле, даже потом, когда понял, как плохо она защищает от мин. После очередной серии взрывов позади раздался крик раненого. Маркевич обрадовался: «Значит, я не один!»

Сколько же времени он пролежал так? Час или два? Вой и взрывы, глухой шум впереди, из-под тополей, треск моторов. Но вот ожидание очередного взрыва затягивается. Страх, сковывающий Маркевича, заставляет его ждать чего-то еще более ужасного: мины ведь страшнее пулеметов. Он ждет, страх не ослабевает. Сзади его окликают, он слышит настойчивый голос Дунецкого.

Солнце стоит высоко, так же как и раньше, впереди тянутся ввысь тополя, белеет далекая усадьба, позади — почти черные сосенки.

Солдаты поднимаются с картофельного поля, с земли. Мундиры у них совсем серые, на висках и за ушами, там, где больше всего потеешь, появились бурые подтеки. Не доверяя тишине, солдаты снова ложатся, садятся на корточки, встают на колени. Маркевич узнает знакомое лицо — Цебуля! Нет, на этот раз он не остался один. Маркевич смеется, машет рукой Цебуле, только теперь он видит, что вся рота…

Нет, не вся. Дунецкий считает: десять убитых, раненые. Возвращается связной: с остальными ротами связь потеряна. Группа, посланная в разведку, доносит: дорога под тополями свободна.

— Я видел, — вырвалось у одного солдата, — как только мины кончились, немцы уехали. Их, может, было человек десять, на мотоциклах. И два грузовика.

Выходят на шоссе. Гильзы от патронов, наскоро подготовленные в придорожном рву позиции для пулеметов и минометов; сохранились еще ямки от сошек. Бутылки из-под пива, клочки серой обертки от шоколада — единственные следы того, что здесь были все-таки люди, а не рычащие железные чудовища, как под Бабицами.

Дунецкий чертыхается, пинает зеленоватую бутылку. Потом обращается к Маркевичу:

— Берите первый взвод, бедного Спыхалу прямо в голову…

Полк исчез бесследно. Они пошли по дороге, под тополями свернули налево, в направлении их ночного Марша. В первой же деревушке подтвердились слова солдата: немцы приехали на мотоциклах, немного их было, человек, может, десять. И две машины, большущие. На них этакие трубы, на треногах. Повертелись — и назад. Как будто на Забуж. А где Забуж? Крестьяне удивленно качали головами: может ли быть, чтобы люди не знали, где Забуж? И потом был сильнейший бой!