Сразу вокруг журналистки образовалась невообразимая суматоха — блеск испуганных глаз, неожиданно запотевшие стекла очков, кто-то кричит по телефону: «Люцина, Люцина… Алло, прошу вас не мешать…» Давка вокруг Гейсс, у телефона, у входа… Официанты забывают получать по счетам…

Трудно сказать, удалось ли ей отомстить. Слишком уж засуетились вокруг нее люди, слишком уж одинаково они думали. О том, чтобы вернуться к вчерашним иллюзиям, не могло быть и речи. Она лишь молча кивала: «Да-да, очень опасная ситуация, да, конечно, приходится считаться с непредвиденными обстоятельствами…»

— Но ведь это война! — крикнул кто-то. У нее не хватило духу сказать хотя бы «не обязательно», а через минуту, подгоняемая дюжиной перепуганных взглядов, она подтверждала: «Да, возможно, и так».

Ее вытолкнули. Толпа вырвала у Гейсс это признание и сразу перестала ею интересоваться. Все ринулись к дверям, бросились в такси. На улицах шум, все куда-то бегут. «Слава — какая это смешная вещь», — подумала бы она, если бы была в эту минуту способна думать.

Она только чувствовала, как по ее измученному, ослабевшему телу, словно мурашки по одеревеневшей ноге, растекается беспокойство. В ушах все еще звенел этот вопрос и собственный ответ. И он казался ей особенно убедительным. Словно и в самом деле это сказал кто-нибудь из высокопоставленных лиц, принадлежащих к «хорошо информированным кругам».

Однако освободиться от своеобразного преклонения перед собственной персоной оказалось не так-то просто. Нелегко было ей убедить себя, что сведения ее, помимо объявления о мобилизации, имеют столько же оснований, сколько имели распространяемые ею в течение нескольких месяцев веселые и радостные новости, которые она высасывала из собственного пальца с покрытым ярко-малиновым лаком ногтем.

Движимая личным интересом, Гейсс предприняла новую беспощадную атаку правительственных кругов, Но ее телефонные звонки оставались без ответа. Можно было подумать, что сегодня не среда, а воскресенье или какой-нибудь праздник. С трудом поймав такси, она принялась объезжать министерства.

У Казика ее встретила полная неудача. Приемная была полна народу, и Гейсс ринулась к Хасько, словно это был ее близкий родственник, с которым она давно не виделась. По пути она бесцеремонно расталкивала тех, что пришли раньше — из государственного банка, из комиссариата, — и теперь ссорились, доказывая важность своих визитов. Но этот противный слизняк Хасько не поддался ее чарам и только шепнул: «Министра нет».

Назло Казику она поехала к Ромбичу. Там было пусто и тихо, но еще внизу, возле лестницы, ее задержал дежурный офицер и откозырял, даже не взглянув на ее визитную карточку и журналистское удостоверение.

Тогда она поехала на Вежбовую. И тут была толчея. У главного входа каждые пять минут сменялись посольские автомашины с разноцветными флажками. Разумеется, на министерскую сторону она даже не пошла. Наверху бегали с портфелями какие-то референты, звонили телефоны. Возле кабинета Шембека, дождавшись знакомого советника, обойдя бдительную секретаршу, Гейсс ловким маневром проскользнула к окну и стала там, будто она тут своя. На что можно было рассчитывать, Гейсс сама не знала. Зазвонил телефон, секретарша сказала в трубку:

— Нет, там вице-министр Бурда… Подождите минутку, он здесь уже с час.

Минут через пятнадцать двери распахнулись, и раскрасневшийся Казик уже на ходу кому-то бросил:

— Я же говорил, что это сумасшествие, надо его исправить любой ценой…

Он прошел три шага, вернулся, открыл дверь и сказал еще несколько слов, уже тише. Она поняла только одно: сейчас не время кривляться и выкидывать разные штучки. Бурда вылетел как пуля, ее он даже не заметил или не хотел заметить.

Дольше оставаться было неловко. С независимым видом, бочком, бочком она выскользнула за дверь. Бродила по коридорам, на ходу ловя знакомых чиновников среднего и малого калибра. Один из них сказал: «Еще не все потеряно». Другой, помоложе, буркнул: «Дела очень скверные».

У одного из кабинетов, возле которого никого не было, она услышала громкий голос и приоткрыла дверь. Лысоватый незнакомый человек орал в трубку:

— Обязательно, завтра утром, не позднее чем в двенадцать, текст шифром, лично канцлеру, любой ценой, обязательно приходите…

У Гейсс захватило дух, она оперлась о притолоку, и дверь скрипнула. Лысый господин, не отнимая трубки, покосился на нее, и взгляд его вытаращенных глаз был угрожающ, как дуло револьвера. Гейсс с перепугу хлопнула дверью, убежала и пришла в себя только на лестнице.

Поздним вечером дома, на Саской Кемпе, Гейсс, подобно старьевщице, сортировала добычу последних часов. Жалкие объедки, которых, может быть, и хватило бы на две дневные дозы. Но из всего этого она даже для себя не могла извлечь ничего конкретного. Нет, это немыслимо, чтобы она, в течение нескольких месяцев вселявшая надежду в души тысяч людей, теперь, когда это было так необходимо, и к тому же не кому-нибудь, а ей самой, должна была признаться в полном своем банкротстве.

Она пила черный кофе, вскакивала с дивана, ходила вокруг стола, глядела в окно. В садике перед домом росло несколько лип, над городом расстилалась необычайная темнота, в душе ее было так же мрачно.