Ночи были мрачные и грозные, но дни были еще ужаснее. Днем охотились самолеты. Друзья быстро прошли начальную сентябрьскую школу: научились правильно оценивать небо. Они шли и слушали, в самом ли деле небо такое спокойное, каким кажется. У Вальчака в особенности обострился слух, он чувствовал зловещую вибрацию лазури задолго до того, как она приобретала наглядные формы, визжала и выла. Они насмотрелись по дороге на покинутые дома, на людей и даже коров, расстрелянных с самолетов, и ничему не верили, даже бренности своего существования.

На пятый или шестой день войны Анна не выдержала и решилась наконец совершить далекое путешествие с Жолибожа в центр.

Виктор пытался ее удержать:

— Каприз! Зачем это нужно, в любой момент можно ждать налета, такая даль…

Однако он не вызвался пойти вместо нее и в результате, пожалуй, только подогрел решимость Анны. Ей стало горько при мысли, что он трус, боится больше, чем она, и цель похода показалась ей более важной, чем она могла предположить ранее. А впрочем, дольше сидеть в жолибожской дыре было невыносимо.

На санитарном пункте на нее смотрели как на Амундсена: подумайте, идет на Кручую! Варшава словно разрослась в этой военной неразберихе. Такси исчезли, трамваи уже спустя два-три дня после начала войны стали ходить нерегулярно, застревали где-то возле Гданьского вокзала или в другом месте; самым надежным средством передвижения были собственные ноги. Вернулись забытые уже четверть века назад заботы. Люди вспомнили, что вода — это вовсе не пустяк: стоит лишь отвернуть кран, и она льется в ванну с такой легкостью, как воздух входит в открытое окно; вода — это благословенная мутно-желтая жидкость, заслышав ее бульканье в трубах под потолком, все спешат подставить под кран тазы, кастрюли, стаканы. Свет надо добывать с помощью спички, а не поворотом выключателя. Словно из бабушкиного сундука извлекли некоторые глаголы, например коптить. Процесс закупки продуктов тоже вскоре приобрел новый смысл.

Дни, иссеченные налетами, проходили медленно, казалось, от избытка событий и слухов они стали длиннее. Каждый день разрушал тот или иной из устоев годами формировавшегося уклада жизни. Ползли слухи о жертвах, сначала далеких — чей-то знакомый, родственница друга, услышанные в магазинах сообщения о разрушенных убежищах, о людях, погребенных под развалинами. Гроза словно приближалась, гром ударял все чаще, вот первый траур у соседей, внезапно осиротевшие семьи, исчезновения, увечья. Людей преследовали два кошмара, и неизвестно было, что страшнее — лишиться жизни или повседневно преодолевать невыносимые трудности во имя ее сохранения.

К двум первым добавлялся еще один мучительный вопрос: как сложатся судьбы войны? Анна Залесская, подобно любой потомственной польской интеллигентке межвоенного периода, интересовалась политикой лишь в той мере, в какой это предписывалось современным светским кодексом, то есть почти вовсе не интересовалась. Теперь она начинала понимать, что от политики нельзя спрятаться в четырех стенах комнаты, а тот, кто думает иначе, похож на ребенка, который закрывает глаза, испугавшись собаки, ощерившей на него зубы, и верит, что и собака перестала его видеть.

Политика грубо вторглась в совершенно частные судьбы скромнейших, тишайших людей и каждодневно, все сильнее и яростнее била их по голове. В принципе такое битье должно возбуждать работу мысли и вызывать элементарный вопрос: за что? За что именно меня? Но в сознании, подвергавшемся жестокому испытанию, нескоро созреет логичный ответ. Когда же банковская служащая, жена врача, учительница, пусть даже учительница истории, сумеет понять трагически простую, хотя и многостепенную связь между зеркалом, разбитым взрывной волной, разрушенным домиком, смертью племянника под Млавой и явлением неравномерного развития капитализма и потоком вытекающих отсюда последствий?

Анна начинала понимать значение политики. Когда на санитарном пункте дамы обсуждали новости, переданные по радио, извлеченные из куцых газеток военного времени или дошедшие от внезапно расплодившихся гадалок, Анну начинало мутить. Она слушала, как дамы наперебой болтают об Англии и о предсказаниях новоявленных сивилл, и чувствовала, что еще минута, и… Пальцы сами собой сжимались в кулаки, ей отчаянно хотелось накинуться на нестерпимо разговорчивых дамочек, и тогда она вскакивала, убегала, еле сдерживая крик, подступавший к горлу.

С каждым днем такие приступы отчаяния приходили все чаще. После воскресного возбуждения в связи с заявлением союзников в понедельник наступило горькое похмелье. Настроение стремительно поднималось и затем стремительно падало. Вот появился чей-то родственник из Здуньской-Воли: город занят! Весь квартал впадает в уныние. Радио сообщает: Вестерплятте стойко защищается. Быстро подсчитывается, какой эффект это дает в целом, наступает разрядка. Снова сообщение из частных источников: Пултуск. Снова Вестерплятте. Лодзь взята. Лодзь обороняется. Кельцы. И снова Вестерплятте.