Ромбич снова заговорил о Висле: стоило бы взяться за подготовку обороны. Может быть, поручить это командующим ВО? Все равно они теперь не очень ясно представляют, куда себя девать.

Рыдз и с этим согласился. Совещание закончилось. Ромбич не без горячности принялся писать приказы. Теперь он был почти счастлив: он добился всего, чего хотел, и расплатился за это не своим гражданским самоубийством, а жизнью своего врага. Больше всего его обрадовал вопрос о Висле. Он немножко помучился, составляя диспозиции для командующих BO-I и ВО-II, — согласно донесениям, теперь в их распоряжении находилось по нескольку маршевых рот и кучка писарей. Ромбич с час рылся в папках, потом нашел выход: поручить военному министерству, пусть там сочиняют особые инструкции. В конце концов, нельзя все сваливать на плечи одного человека, даже если он и «наш Прондзинский».

До Келец они добрались только вечером: эти несколько десятков километров растянулись на целый день, шоссейные дороги забиты войсками и обозами, первыми волнами беженцев, движущихся вслепую, лишь бы за Вислу; в городках, возле железнодорожных станций, на любом перекрестке — налеты.

Фридеберг с утра ворчал себе под нос:

— У меня, в моей группе, что-либо подобное было бы невозможно!

Он выходил из себя; с каждым часом, проведенным в придорожном рву, под гостеприимными ветвями ели или под нависшей соломенной крышей хлева, у него с неведомой до тех пор силой росло странное чувство, будто жизнь бесцельно растрачивается, без толку, без пользы, и мучило другое, более понятное чувство: «Мы тут канителимся под Кельцами, а группа «Любуш», быть может, именно сейчас одна, без командующего, ведет отчаянный бой с врагом».

Он злился. Оба чувства сливались воедино. Страна находится в ужасающем пароксизме войны! Мечта всей жизни — в дурацких пятидесяти километрах за Кельцами. Мелькали обрывки воспоминаний о молодости, о первой войне, о мирном существовании сановника. Только теперь видно, как все это мелко. И тем горячее он мечтал о группе «Любуш».

Разумеется, мечты эти охлаждал ветерок беспокойства: справится ли он, поспеет ли? Не окажется ли превосходство сил врага слишком большим? Он чувствовал себя омерзительно, суетился, покрикивал на Минейко, а Балая побаивался и даже не смотрел в его сторону.

Когда они въехали в Кельцы, Фридеберг успокоился. Только что окончился очередной налет на вокзал, на улицах было еще пусто. Они стали искать штаб армии «Пруссия». Попадавшиеся навстречу солдаты не имели о нем ни малейшего понятия и не могли даже указать, где помещается комендатура города. Наконец какой-то полицейский объяснил, как туда проехать. А там их ждал тяжелый удар: штаба армии «Пруссия» не было в Кельцах ни раньше, ни теперь.

— Не может быть! — кричал Фридеберг. — Я еще сегодня разговаривал с офицером связи из штаба армии.

Он настаивал, чтобы сюда направили дивизию Закжевского!

В комендатуре качали головами:

— Недоразумение. Ваш офицер что-то напутал. О группе «Любуш» никто слыхом не слыхал.

К Фридебергу начали подозрительно приглядываться: не диверсант ли? Он вымолил все-таки некоторые сведения: штаб находился не то в Скаржиске, не то в Радоме.

Они закусили в плохоньком ресторанчике на площади. Балай брюзжал: он не выспался и ссылался на слова Наполеона о том, как важен для солдата отдых; потом снова завыли сирены, и он быстро побежал к машине, предоставив Фридебергу почетное право оплатить счет. На полном газу они рванулись вперед, красные отблески взрывов застали их уже под Загнанском.

Шоссе было хорошее и почти пустое, за час они доехали до Скаржиска. Стемнело, на шоссе их остановил патруль; они долго объяснялись под дулами винтовок и назойливым светом электрического фонарика. Наконец их пропустили в штаб гарнизона.

Здесь Фридеберг встретил старого дружка по легионам, в данный момент командующего небольшой группой войск. Они бросились друг к другу в объятия, хлопали друг друга по плечам; такая экспансивность легко давалась Фридебергу, так как он наконец поверил в то, что отыщет неуловимую армию «Пруссия» и мифическую группу «Любуш». Он сразу приступил к расспросам.

Приятель, однако, был очень плохо осведомлен. Он горько жаловался на командующего армией «Пруссия», тоже Домба, только Бернацкого.

— Знаешь, какой он всегда был пустозвон. Орет, мечется. Кто за что отвечает — неизвестно. Каждый день присылает по три противоречивых приказа. Войска целые ночи маршируют взад-вперед…

— Знаю, знаю, — перебил его Фридеберг. — Видел…

— Что ты видел?

— Под Опатовом, дивизию Закжевского…

— Голубчик мой! — вскрикнул дружок, вцепившись обеими руками в Фридеберга. — Говори же, что с ней? Я жду ее как спасения…

Фридеберг рассказал все, что знал; радостное выражение быстро сползло с лица дружка, он начал кипятиться:

— На Вежбник, на Вежбник, разрази их нечистая сила, а не на Кельцы! С ума сошли! Я без этой дивизии — как испанский генерал с одним чистильщиком сапог вместо солдат… Кто ее послал, черт подери?..

Фридеберг рассказал про капитана, который хвастал тем, что сумел отменить приказ главнокомандующего. Дружок вызвал начальника штаба и попросил Фридеберга описать внешность капитана.