Анна-Мария говорила, что у людей бывают причудливые фантазии.

Продавец порнографии доказывал, что есть немало людей с сомнительной моралью, но психопатов среди них не так уж много.

Книги рассказали мне о фантазиях Маккиндлесса, но не больше.

Пришло время приниматься за коробки. С минуту я просто сидел и смотрел на них. Восемь. В прошлый раз я изучил содержимое трех и нашел там конверт с фотографиями. Осталось еще пять. Совсем не обязательно в них что-то отыщется. Возможно, конверт был простой оплошностью Маккиндлесса, который оставил его там по недосмотру, потому что эти снимки ничего уже не значили для него. Но ведь был еще случай с Анной-Марией.

В этот раз никто не смог бы уличить меня в небрежности. Я досконально осматривал каждый лист, читал каждое письмо и ничего не находил.

Увидев шкатулку, еще не открывая ее, я понял: там лежит то, что я ищу. Но я не представлял, что именно. По всей видимости, что-то дамское – шкатулка была украшена серебристым узором. Она была из плотного картона, гофрированного для прочности, а такая технология устарела уже в семидесятых. Дизайн хоть и был абстрактным, но больше смахивал на кубистские витиеватости Брака, чем на поп-арт или галлюциногенные эксперименты. Я поднял шкатулку и рассмотрел приклеенную снизу этикетку: «Парики Джуди Плам, Митчелл-лейн». Надпись подтвердила предположения. Машинописный шрифт «Виртуоза II» был создан Германом Цапфом в 1953 году. Шкатулка казалась легкой, но внутри что-то было. Я поставил ее на стол, сел, размял пальцы, как пианист, и поднял крышку. Среди смятых салфеток лежали три небольших, тщательно завернутых свертка. Я разложил их на столе и осторожно, перочинным ножом разрезал упаковку самого большого.

Пудреница. Недорогая, но изящная. Краешек крышки украшен бело-зеленым кельтским орнаментом. В орнамент вплеталось едва различимое слово «Эйре». В центре крышки для непонятливых был еще и рисунок ирландской арфы. Что это – подарок от ирландской подружки? Сувенир? Я открыл ее. Белоснежная, как фарфор, пудра взлетела и повисла в воздухе, потом осела на столе, мягко, словно снег в стеклянном шаре. Сколько лет прошло с тех пор, как ее в последний раз открывали?

Я заглянул внутрь и увидел в зеркальце отражение собственного сосредоточенного лица. Пудреница была почти полной. Я развернул второй сверток – заколка для волос из бакелита со стальной застежкой. Простая геометрическая форма, в те времена бакелит стоил не меньше черепашьего панциря, это был последний писк моды. С заколки свисал один-единственный длинный рыжий волос.

Все вещи, без сомнения, принадлежали женщине. Заколка дорогая и выбрана с хорошим вкусом. Пудреница походила на изящный сувенир. Но обе вещицы не показались мне настолько уникальными, чтобы так бережно хранить их.

Я взял нож и осторожно распаковал последний сверток. Он был самым маленьким и скрученным так, что я сначала подумал, что там ничего, кроме салфеток, нет. Простой муляж. До этого момента ничто в доме не указывало на присутствие у хозяина хоть капли чувства юмора. Я распотрошил бумагу, и оттуда выпал изящный серебряный браслет. На прикрепленных к нему миниатюрных, размером с монетку, брелоках были выгравированы десять заповедей. Рядом с убийством: «Не упоминай имя Господа всуе».

– Господи боже, – прошептал я.

Я вынул из кармана фотографию девушки, рассмотрел ее через увеличительное стекло и еще раз убедился в том, что уже понял. Сомнений не было. Этот браслет был на ее скрученном веревкой запястье.

Когда Дерек постучал в стекло машины, я сидел в темных очках, откинувшись на максимально опущенную спинку сиденья и положив ноги на руль. Его силуэт, четкий и живой, вдруг появился из легкого утреннего тумана. Утро было свежим, хоть и не очень солнечным. В сером небе сквозили проблески света, которые можно было считать хорошей погодой. Волосы Дерека казались влажными, словно он только что вышел из душа. Я заранее предупредил его, что для чердака лучше одеться во что-нибудь старое, и он последовал совету. Старая куртка, черная футболка с надписью «Преступник», протертые «ливайсы» и «докеры». Он походил на актера, который косит под «простого рабочего парня» в рекламных целях. Но что бы он ни рекламировал, у него есть покупатель. Я посмотрел на него поверх очков. Он за стеклом одними губами сказал «привет», и у меня сжались сердце и яйца.

Я опустил ноги и вышел из фургона.

– Как дела?

– Нормально. А это и есть тот дом, о котором ты говорил?

– Он самый.

– Нехилый.

– Да, ничего.

– Так вот где тела захоронены?

Я посмотрел на него. Он улыбнулся:

– Извини. Что-то я не то говорю.

Эта его улыбочка лишает меня сил.

– Да брось ты, не думай об этом.

Я открыл входную дверь, мы вошли в дом вместе, и я на ходу объяснил ему, что делать.

– Работенка не из приятных.

Он пошутил:

– У меня только такая хорошо получается.

Ведя его по лестнице, через спальню к чердаку, я улыбался про себя, осознавая иронию ситуации. Обстоятельства дразнили меня – я даже подумал, что это мероприятие может нас сблизить. Что, если жаркое и потное перетаскивание ящиков плавно перейдет в жаркое и потное свидание… Но больше всего мне хотелось поскорей разделаться с ящиками и книгами, закрыть двери этого дома и покинуть его навсегда. Браслет был ключом ко всей истории со снимками, связующим звеном между Маккиндлессом и девушкой на фотографии. Дерек прервал мои мысли.

– Знаешь, это, наверное, самый огромный дом из всех, в которых я бывал.

– Да?

– А чем он занимался, владелец дома?

– Хороший вопрос. Мне самому стоило бы его задать, прежде чем соглашаться на эту работу.

– Мой папа любил говорить: «Богатый человек – или вор, или сын вора».

Я сел на верхнюю ступеньку лестницы.

– Мудрый у тебя папа.

– А у тебя что, все еще эти снимки не выходят из головы?

Я ответил вопросом на вопрос: