— Джулио, ты видишь, что я работаю, что я разрушаю свое здоровье ради семьи. А ты не оказываешь мне нужной поддержки. Ты, значит, не любишь ни меня, ни своих братьев, ни свою мать!

— Ах, нет, не говори так, папочка! — закричал, плача, мальчик и уже открыл рот, чтобы во всем сознаться, но отец прервал его:

— Ты знаешь наше положение, ты знаешь, что каждый из нас должен идти на некоторые жертвы. Мне самому сейчас придется удвоить свои усилия, так как я рассчитывал в этом месяце получить на железной дороге сто лир премии, а сегодня утром узнал, что ничего не получу!

Когда Джулио услышал эту новость, то удержал слова признания, которые уже готовы были вылиться у него из самого сердца, и сказал сам себе:

«Нет, папочка, ты ничего не узнаешь; я буду хранить свою тайну для того, чтобы по-прежнему работать за тебя. Правда, сейчас я огорчаю тебя, но я искуплю это своей работой. В школе я всегда буду достаточно хорошо учиться, чтобы перейти в следующий класс; самое главное сейчас — это помочь тебе зарабатывать и облегчить тот труд, который тебя убивает».

Прошло еще два месяца, и Джулио по-прежнему работал по ночам, с трудом занимался днем, выбивался из сил и выслушивал горькие упреки отца.

Но хуже всего было то, что отец начал как будто бы охладевать к сыну и почти перестал с ним разговаривать, как с неудачником, от которого нельзя ожидать ничего хорошего. Он избегал даже встречаться с ним взглядом.

Мальчик замечал это и страдал, а когда отец не обращал на него внимания, сын подолгу смотрел на него с глубокой и грустной нежностью.

От этих огорчений и от усталости Джулио похудел и побледнел и всё больше и больше забрасывал свои уроки.

Он хорошо понимал, что рано или поздно всё это должно будет кончиться, и каждый вечер говорил себе: «Сегодня ночью я не встану», — но как только часы били полночь и нужно было осуществить принятое решение, ему вдруг становилось стыдно; ему казалось, что, оставаясь в постели, он не выполняет своего долга и отнимает целую лиру у отца и у всей семьи. И таким образом его ночная переписка продолжалась.

Но однажды вечером отец произнес слова, которые оказались решающими.

Дело в том, что на этот раз мальчик показался матери еще более болезненным и бледным, чем обычно, и она спросила:

— Джулио, уж не заболел ли ты? — Потом, повернувшись к отцу, она с тревогой добавила: — Джулио болен, посмотри, как он бледен! Джулио, милый, что с тобой?

Но отец только мельком посмотрел на сына и. сказал:

— Это оттого, что его мучают угрызения совести. Он выглядел иначе, когда был прилежным учеником и любящим сыном.

— Но ведь он на самом деле болен! — воскликнула мать.

— Теперь это мне всё равно! — ответил отец.

Эти слова, как острый нож, поразили мальчика в самое сердце. Ах, так его отцу теперь всё равно! И это сказал отец, который раньше начинал волноваться, стоило Джулио разочек кашлянуть! Значит, он перестал любить своего сына, в этом теперь уже нет сомнения, значит, любовь к сыну умерла в сердце отца.

«Нет, нет, мой милый папа, — сказал сам себе Джулио, сердце которого сжалось от тоски, — теперь-то уж я взаправду покончу со своей ночной работой, ведь я не могу жить без твоей любви: я всё открою тебе, всё скажу, никогда больше не буду тебя обманывать и стану, как прежде, хорошо учиться. Будь что будет, только бы ты снова любил меня», — и он твердо решил кончить свою ночную переписку.

И однако в ту же самую ночь он снова встал с постели, скорее по привычке, чем из каких-либо других побуждений. А когда он встал, то ему захотелось в последний раз увидеть, в тишине ночи, тот кабинетик, где он потихоньку работал так много и с таким хорошим чувством на сердце. А когда он оказался за столом, перед зажженной лампой, и увидел чистые бандероли, на которых никогда уже больше не придется ему писать названия городов и фамилии адресатов (он уже успел выучить их наизусть), ему стало так грустно, что он не выдержал и резким движением схватил ручку, чтобы продолжать привычную работу. Но, протягивая руку, он задел книгу, которая упала на пол. Кровь бросилась в лицо мальчику: вдруг проснется отец. Правда, Джулио не делает ничего дурного, и сам решил во всем сознаться, но всё же, когда он представил себе, что вот сейчас во мраке раздадутся приближающиеся шаги, что его застанут в этот поздний час, в тишине ночи, что проснется и испугается его мать…

Впервые в голову Джулио пришла мысль, что его отец может почувствовать себя униженным перед сыном, когда узнает всю правду… Всё это привело мальчика в ужас. Затаив дыхание, он напряженно прислушался, но ничего не услышал.

Он приложил ухо к двери, которая была у него за спиной, — тихо. Весь дом спал. Отец не проснулся. Тогда Джулио успокоился и снова принялся за переписку. Стопка заполненных бандеролей росла. Внизу, на пустынной улице, прозвучали мирные шаги полицейских. Потом быстро проехала карета. Затем медленно прогрохотало несколько телег, и снова настала глубокая тишина; только время от времени где-то далеко принималась лаять собака.