На улице — позже, пьянее — в копошащейся толпе и противоборстве запахов Джон оказывается вместе со всеми в небольшом кругу толщиной в одного человека, кроме одной выпуклости там, где Скотт стоит прямо позади Марии, обнимая ее за талию, головой у нее на плече, а она выгибает руку, ероша ему волосы. По кругу: Мария, Эмили, Брайон, Марк, Жольт, Чарлз и новенькая (временная) девушка, удобно зацепившаяся четырьмя пальцами правой руки за правый передний карман Чарлзовых джинсов, незнакомая Джону, но помеченная духами как несомненная венгерка.

— Спасибо, спасибо! — повторяет Скотт.

— Спасибо, спасибо! — эхом вторит Мария.

Чарлз лениво улыбается, ему забавно. Марк сосет зуб, и Джон чует запах его пота. Рука Брайона на плечах Эмили, но вторая — на плечах Марка.

— О, это так здорово! Так классно! Здорово, да? — спрашивает Эмили у Джона, прибывшего с опозданием.

Да, здорово, — отвечает Джон, чтобы она была довольна, ничуть не задумываясь, что «это» такое. Лишь когда Скотт н Мария удаляются под руку, Чарлз говорит:

— Поздравлять с этим вряд ли естественно, — и описывает, как те двое проснутся в первый день медового месяца и сядут за «плотный покаянный завтрак». Только сейчас Джон понимает: «полениться» конечно же, было «пожениться». «Это», такое классное и здоровское, — помолвка, известие о которой выжало из Джона лишь кивки, жевание льда и пурпурные неоновые усы длиной с барную стойку.

Он гадает, что сказал бы, если б австралийская танцевальная мелодия не перевернула тот единственный согласный тук, и «поленились» осталось бы «поженились». В самом деле: может, эта музыка дала Джону возможность раз в жизни ответить искренне? Джон говорит себе, что это был его последний бой.

Эффектно сверкнув латинскими терминами, Ники атлетически спрыгивает с него.

— Теперь мне надо поработать. — Джон не сразу понимает, что она имеет в виду. — Ты же не думал, друг, что в обслуживание каждый раз включается постой до утра? — Ники бросает ему в лицо его белье. Она стоит перед одним из дюжины зеркал — треснутым, грязным ростовым зеркалом, укрепленным на старинной деревянной раме, и подравнивает угол своей красной фески с кисточкой. — Бурные ночи хороши время от времени. Но если я не буду высыпаться, муза перестанет меня посещать, и я стану бесполезна, — Подогнав феску, Ники рассматривает свой профиль.

— Я не помешаю, мэм. Честное слово.

— Не будь таким, — отвечает она его отражению глубоко в зеркале. — Иногдасможешь оставаться, если этот маленький проект у нас продолжится.

Джон поднимается на локте посмотреть, как она снимает холстину с незаконченных работ.

— Ты не можешь работать при мне? Уже почти полночь. Я буду тихо, как мышка.

— Я же сказала. Правила дома: на первом месте — искусство, все остальное — дело третье. Перед тем как попроситься войти, гостям настоятельно рекомендуется перечитывать правила.

— Но мне нравится твоя работа, — мямлит Джон.

— О, спасибо, спасибо, — Ники, как всегда, неподдельно тронута похвалой. Она гладит Джона по лицу, нежно целует. И шепчет на ухо: — Но у тебя есть три минуты, чтобы свалить отсюда и дать мне работать.

— Я думаю, ты хочешь, чтобы я остался.

— Прекрати, — обрывает Ники. Она поднимается и идет к своим мольбертам. — Пожалуйста, не говори глупой чепухи. Правила есть правила, или больше никаких игр. Всё.

И вот за полночь Джон восседает в гостиничном баре и смотрит теленовости на английском, повтор каждые полчаса. Ирак снова и снова захватывает Кувейт, и мультипликационные стрелки, круто изгибаясь, разматываются по карте через границы. На третьем повторе Джон тихонько смеется этим так быстро устаревшим новостям, и живой, нетелевизионный голос спрашивает по-английски:

— А что смешного? Где здесь шутка? Где гэг? — Джон оборачивается — справа. Лет сорока пяти, в рыжей безрукавке с дюжиной карманов на молниях и липучках. Каштановые волосы, поредевшие там, где это обычнее всего, ровно зачесаны назад влажными грядками. — Ну правда. Что смешного? Большая заваруха на Ближнем Востоке, нет?

Джон вытрясает в рот липкие орешки.

— Смешного? Не знаю. На минуту мне показалось, что это все может быть розыгрыш. Вам не кажется, что это немного смешно? Война кого-то против кого-то, один нападает, танки, пустынная стратегия, мир в кризисе, и журналисты говорит напряженнее…

Джон теряет нить: тот, другой, слушает и кивает, но явно не врубается.

— Тед Уинстон. «Таймс».

Мужчина стискивает зубы и протягивает руку мимо собственного неподвижного туловища.