«Несомненно, Август был одним из самых просвещенных монархов, он имел обо всем здравое суждение и большой дар проникать в сущность дела; он обладал необыкновенной ловкостью и энергией, был прилежен и трудолюбив, как простой человек, когда он хочет чего-то достичь; кто не видел его в разных обстоятельствах, тот едва ли может себе представить, как мастерски умел он притворяться и лицемерить; он быстро все усваивал и использовал, сообразуясь со своей точкой зрения. Кроме того, он был хорошим полководцем, отменно рисовал планы местности, сидя верхом на лошади, был сведущ в фортификации, в осаде и обороне крепостей; отдавал разумные распоряжения и приказы и, наконец, в совершенстве знал артиллерийскую науку».

Единственный сын Августа воспитывался одновременно в католической и протестантской вере, чтобы потом, смотря по обстоятельствам, он мог исповедовать одну из них. Но когда он путешествовал по чужим краям, иезуит Салерно бесповоротно обратил его в католичество. При дворе Людовика XIV его считали скромным, застенчивым и рассудительным юношей. В 1717 году было всенародно объявлено об его обращении в католичество, которому он остался верен на всю жизнь. Этому способствовала его женитьба на австрийской принцессе Марии Иозефе. Молодой курфюрст после семилетнего отсутствия вернулся в Дрезден с женой.

Август III характером не был похож на отца: набожный, скромный, удивительно ленивый, хотя тоже любил развлечения и особенно охоту. Современники отдавали должное его уму и здравым суждениям при полном отвращении к какому бы то ни было занятию.

Еще в последние годы жизни Августа II пророчили господство Брюля и Сулковского, однако предполагали, что всемогущим министром будет Сулковский, а им оказался впоследствии Брюль.

Когда весть о смерти Авуста II дошла до Саксонии, и народ стал присягать молодому курфюрсту, комендант столпенской крепости лично пришел сообщить об этом графине.

Она долго стояла молча, до глубины души потрясенная этой вестью, потом, ломая в отчаянии руки, упала с рыданием на пол.

Тюрьма, жестокость, забвение, измена, унижения – ничто не могло вытеснить из женского сердца горячей любви. Перенесенные обиды были забыты, и Август опять стал ее дорогим возлюбленным.

Через пять или шесть дней из Дрездена приехал некий Геннике, впоследсвии сделавший блестящую карьеру; он велел доложить графине Козель, что прибыл с поручением от курфюрста. Когда Геннике вошел, графиня, как всегда, сидела, склонясь над книгами.

– Ваша светлость, – сказал он, – я прибыл от его величества с доброй вестью: вы свободны и можете жить, где пожелаете.

Козель провела рукой по лбу.

– Свободна? – переспросила она. – А на что мне теперь свобода? Ни я никого не знаю, ни меня никто в целом мире не знает. Куда я денусь? Где буду жить? Нет у меня ни пристанища, ни имущества! Хотите выставить на посмешище графиню Козель, перед которой все склоняли головы, хотите, чтобы на нее показывали пальцами?

Геннике молчал.

– О нет! Мне не нужна свобода, – повторила графиня, – Прошу вас, оставьте меня здесь. Я срослась с этими стенами, они впитали мои слезы, в другом месте я жить не могу, не гоните меня, пожалуйста, отсюда. Мне недолго осталось жить.

Геннике обещал передать ее просьбу его величеству королю. Нетрудно догадаться, что ей разрешили остаться в Столпене. В 1733 году графине было пятьдесят три года; после перенесенных страданий она не рассчитывала прожить долго.

Но пути господни неисповедимы.

Графиня уютно устроилась в башне св. Яна и в прилегающем к ней садике. Главным ее занятием было чтение древнееврейских и восточных книг, изучение кабаллы. Евреи, которыми она себя окружила, поставляли ей все необходимое. Пенсии в три тысячи талеров ей вполне хватало на прожитие, на книги, на то, чтобы скупать медали с непристойными изображениями, которые, побившись с ней об заклад, велел чеканить Август. Покупала она также редкие монеты, где были выбиты ее и королевский гербы, выпущенные в небольшом количестве еще в ту пору, когда она думала, что имеет на это право, как жена Августа. После ее смерти несколько десятков таких монет нашли в ее кресле.

В заточении и на свободе графиня Козель держалась высокомерно, словно настоящая королева. К местным чиновникам и духовенству она обращалась на «ты», лицам, посещавшим Столпен, приказывала передать «свое благоволение». Графиня провела в Столпене семнадцать лет при жизни Августа II, пережила царствование Августа III и Брюля, обе силезские кампании и Семилетнюю войну.

Любопытно, что первый выстрел, определивший судьбу Саксонии, прогремел под стенами столпенского замка. Прусский генерал Варнери осадил крепость, защищаемую несколькими инвалидами, и с легкостью овладел ею. Во время войны Фридрих Великий аккуратно выплачивал графине пенсию, но в той обесцененной монете, какую называли ефраимитами. [30]