Была библиотека. Можно было брать книги на дом и в свободное время читать. Теперь нет библиотеки и читать тоже нет никакого желания. Было кино… вечера в школе… Все было. А теперь нет ничего. Осталась только комната за закрытыми ставнями, в которой они сидят, будто в заключении. Даже разговаривать друг с другом нет никакого желания.

— До солдат мы не доросли, а из мальчишеского возраста вышли… — жаловался Вася, часами лежа на кровати. — В полицию, что ли, поступить?..

Володя хорошо понимал настроение своего друга, В пути им уже пришлось жить двойной жизнью. Улыбаться просительно и даже дружески врагу, когда его смертельно ненавидишь и жаждешь уничтожить. Молчать, стиснув зубы, когда хочется кричать от сознания своего бессилия.

Володя понимал, что Вася шутит.

Конечно, они не будут служить фашистам, как Чугрей, сапожник Ковалев и другие предатели. В пути ребятам пришлось встречаться и с полицаями и со старостами, недружелюбно относившимися к «окопникам». Но здесь, у себя в городе, предателями оказались отец их товарища Егора и дядя Наташи, с которой они учились все годы вместе.

Услышав о предательстве Чугрея, ребята инстинктивно стали сторониться Егора, избегая разговаривать с ним. Казалось подозрительно странным, что Егор при первой встрече ни словом не обмолвился про отца-предателя, а только жалел, что вернулся домой.

— Ты понимаешь, живет с по-ли-ца-ем… — подчеркивал Вася.

— Думаешь, Егор тоже… враг? — спрашивал Володя.

— А зачем он живет вместе с полицаем?

— А где же ему жить иначе?

Володя продолжал сомневаться, но Вася был настроен непреклонно. Война заставила ребят на многое смотреть по-иному. Володя не стал спорить. Может быть, Вася и прав. Озабочен он был и собственной судьбой. Пока они были на оборонных работах, мать Володи эвакуировалась, а квартиру заняли немцы. На время он устроился у Васи Гвоздева, который жил на краю города в старом деревянном домишке рядом с заросшим кустарником оврагом.

— И не помышляй переходить к родным. Живи у меня… — настаивал Гвоздев. Он был рад, что остался не один.

В окно ребята видели, как по разбитому грязному шоссе движется на машинах вражеская пехота, танки. Немцы продолжали наступать. Где-то под Тулой, а возможно, и под Москвой шли ожесточенные бои — обратно на запад везли много раненых.

Ребята выходили из дому, осторожно наблюдали за немецкими патрулями, которые в серых касках и с автоматами на груди молча расхаживали по улицам.

Рядом с домом в овраге белели раздетые почти догола трупы расстрелянных красноармейцев. Расстреляли их фашисты еще до возвращения ребят в город. Никто эти трупы не хоронил — было запрещено. Ребята порывались их засыпать, но Вася боялся за мать-могли заподозрить ее.

День начинался с разговора, с ничегонеделания.

Поднявшись с постели, ребята смотрели друг на друга и думали: а дальше что?

— Надо уходить, — предлагал Малышев.

— Куда?.. — не без иронии интересовался Вася.

— За линию фронта… к нашим…

— А где линия фронта? Где наши?.. Ты знаешь?..

Как решительно ни сдвигал свои светлые брови Малышев, он не мог ответить. Широкоскулое, обветренное лицо его становилось еще более мрачным.

Впервые в жизни Володя оказался в таком положении — без родных, без дома, не зная, что предпринять.

— А куда ты пойдешь? — рассудительно доказывал Вася. — Кругом немцы. Надо думать, как здесь жить.

— Жить здесь? Многие из наших ребят остались в городе? Кого ты видел? Ну, скажи, кого? Это только мы застряли… Может быть, предложишь регистрироваться пойти, сказать, что мы комсомольцы?

— Ну-у… регистрироваться-то мы не пойдем, — твердо отвечал Вася. — Если только силой нас поведут…

В комнату часто заглядывала мать Васи, скорбно вздыхала и уходила, чтобы не мешать ребятам, которые, как она слышала, все собирались каждое утро куда-то уходить. Порой они вспоминали и про Егорку Астахова. Но сразу же умолкали, словно затронув больное место.

Еще более томился дома Егор Астахов, когда узнал о предательстве отца. В первую минуту он не поверил матери, думал, она шутит. Но когда отец с белой повязкой на рукаве вечером вернулся домой, Егору стало все ясно. Встретившись на другой день с ребятами на улице в условленном месте, Егор понял, что он потерял не только отца, но и своих школьных друзей. Его товарищи больше не доверяли ему.

Обычно болтливый, жизнерадостный, Гвоздев прошел мимо, словно не заметив его. Малышев остановился, сухо, сквозь зубы поговорил немного и, ничего не спросив, не прощаясь, ушел.

Егор молча посмотрел ему вслед, вздохнул и, тяжело передвигая ногами в разбитых ботинках, поплелся домой. Дома он заперся. Впервые за свои семнадцать лет Егор почувствовал, как тяжело на душе, когда нет друзей.

Как и Вася и Володя, он тоже чувствовал себя дома, как в клетке.

«Только не жить здесь… — думал он. — Но куда уходить, особенно теперь?»