— Сынок, а что ты сегодня ел?

Дик недоуменно воззрился на отца. Тонкое, суровое лицо Владетеля, как обычно, выражало серьезность.

— Ну, немного позавтракал… яичницей с ветчиной… потом выпил немного молока и съел кусочек сыра. Еще орехи. А что?

— Умерь аппетит, — посоветовал Владетель. — Можешь позволить себе немного супа и дичи. Но никаких кур, никакой рыбы, никаких крабов и пирожных. А главное — не пей вина. Сделай вид, что совсем не голоден. Понятно?

Дик чуть рот не разинул от удивления.

— Так ты понял? — еще раз спросил отец. С трудом шевеля языком, Дик ответил:

— Кажется, да. — Это уж слишком! Его собственный прощальный банкет! Вот проклятье! — Но, па…

— Что, сынок?

— Мне показалось… с дуэлью все улажено.

— Почему тебе так показалось?

— Ну… не знаю… — Дик запнулся.

— Может, и улажено. Хотелось бы надеяться. Но пока что лучше соблюдать некоторые предосторожности.

Шум в зале стоял такой, что Дик едва слышал слова отца. В центре, на огромном столе, кувыркались акробаты, взятые по случаю взаймы у канадских родственников Добни. Затянутые в желто-красные трико, они крутились, прыгали, изгибались, а потом стали жонглировать. Один из них, длинный молодой парень, вдруг споткнулся и выронил красный резиновый мячик, тот прыгнул прямо в суп Митчелу Краусу. Тогда Краус с диким воплем вскочил и запустил в срака бутылкой. Получив сильный удар по ребрам, парень покачнулся и рухнул в проход. Вокруг раздались радостные вопли. Краус размашисто чокнулся со своим закадычным дружком Роско Бернсом — оба щедро плескали вином друг на друга и на своих жирных жен и давились от смеха.

Еще более невероятный гвалт донесся справа, из-за стола сраков, где в обществе старших лакеев председательствовали преподобный Хампер, Паджетт, Блашфилд и доктор Скоп…

Двое оставшихся акробатов закончили представление и удалились. Дик заметил, что их неудачливого собрата сраки на руках выносили из зала. Парень, похоже, сломал себе несколько ребер и теперь морщился от боли. Краус, конечно, немного переборщил, но, в конце концов, все знали, что со своими сраками он обращается точно так же.

За супом последовали дичь и бургундское. Желающим продолжали раздавать коктейли. Под ярким светом люстр цветы в вазах мало-помалу увядали. Взмокшие лица торопливых лакеев посерели от усталости. А сальные физиономии едоков тоже блестели — но от натуги. Рты их то и дело разевались — то разражаясь смехом, то принимая очередной кусок горячего окорока, картошки с подливкой, нежнейшей брюссельской капусты, артишоков в голландском соусе или трепещущего клюквенного желе. Вот малыш Эколс из Скаруна поперхнулся, зашелся кашлем, побагровел, и тут же получил несколько увесистых шлепков по жирной спине. За детскими столами вовсю шла прицельная стрельба плюшками вперемешку с фехтованием пучками сельдерея. Нескольких малышей, громко вопивших от ярости, пришлось с позором вывести гувернанткам.

Следуя совету отца, Дик съел самую малость оленины и отодвинул тарелку в сторону. К бокалу он даже не прикоснулся. Следующей переменой оказались фазаны с золотистым рейнвейном. «Похоже, могаук», — с грустью подумал виновник торжества. Срак-лакей, вроде бы родственник шеф-повару, убирая почти не тронутые тарелки, бросил на Дика укоризненный взгляд.

Потом пришел черед кларета под жаркое из говядины — удвояченной, конечно. Ведь домашнего скота давно уже никто не держал. Потом вынесли всякие дары моря и сотерн. Отец тронул Дика за руку и кивнул дяде Орвилю. Убедившись, что оба слушают, Владетель сказал:

— Кессель совсем не ест. Только к супу и притронулся.

Дядя Орвиль кивнул и отвернулся. А у Дика вдруг пересохло во рту.

Трапеза шла своим чередом. Но теперь и Зал, и гости, и все окружающее приобрело для Дика какой-то нереальный оттенок. Время словно замедлилось. Перемены блюд следовали одна за другой с мучительной неспешностью. Дик машинально резал мясо, кромсал вилкой овощи, поднимал и ставил на место свой бокал. Актерская труппа Бакхилла, составленная из личных срав ков, секретарей и прочих слуг, закатила сатирическое представление под названием «Искушенный глаз». Дик видел спектакль на репетиции и тогда нашел его забавным, но теперь ничего, кроме глупости и пошлости, не увидел. Дальше за дело взялись певцы, потом фокусник, а потом новая пара клоунов. Дядя Глен специально ради праздника притащил их из Ньюкасла. Жаркие волны плавали под потолком — и принесенный лакеями шербет почти сразу растекся по тарелкам.

Наконец последняя нескончаемая линия фужеров была наполнена шампанским — и сидящий по правую руку от Дика дядя Орвиль поднялся, чтобы произнести первый тост:

— Итак, за парня, который завтра нас покидает… чтобы провести четыре года вдали от родного очага… и обучиться разным манерам… хорошим и не очень хорошим. — Тут дядя Орвиль испустил сдержанный смешок. — Так пусть он вернется к нам таким же, каким мы его знаем… наш юный Дик Джонс!

По всему огромному залу засверкали фужеры, поднятые в едином салюте. Потом последовали еще тосты — чуть ли не до бесконечности, а разогревшийся зал, будто в тумане, плыл в винных парах, сальном чаде мяса и овощей, пота и табачного дыма, в невнятных ароматах дамских духов.