– На мой взгляд, весьма сексуально, – объявила Бобьен. – Очень мужественно. – Хотя она шептала, а шепот всегда меня настораживает, замечание подняло мне настроение. Почти каждый мужчина жаждет похвал. Вдобавок она не лишена привлекательности – хорошенькое личико, стройные плечи, изящная, гибкая шея.

– Он вам глаза подбил? – с откровенным интересом уточнил Мангров.

– Нет, – сказал я. – Синяки под глазами от крови из носа.

– Сильные побои, – заключил Мангров.

– Я подумывала сделать пластическую операцию, – призналась Ленора, – убрать морщинки вокруг глаз, да побоялась хирургической ошибки.

– Вы не собираетесь делать пластическую операцию? – спросила Бобьен. – Сломанный нос признак мужественности.

– Нет, пожалуй, не буду делать операцию, – сказал я, и в тот самый момент в столовую порыв ветра внес женщину, которая произвела своим появлением такое впечатление, что разговоры в третий раз стихли. Она направилась к блюдам с едой.

– Ава, – с кошачьей ревностью сказала Бобьен.

Я оценил аспекты явления, и, должен признаться, мысли о Диане, краткое влечение к Бобьен испарились, сменились, исчезли. Никогда не видел такой поразительной женщины. Простенькое белое хлопчатобумажное платье едва вмещало ноги амазонки длиной шесть футов, великолепную грудь и нос. Какой нос! Самый невероятный нос, с каким я в жизни сталкивался. Огромный, мясистый, крючковатый, с раздутыми ноздрями размером со стрелковые очки. Этот нос смахивал на какой-то дикий нарост на дереве, хотя располагался посреди лица – овального, итальянского, римского. Волосы представляли собой густую темную кудрявую копну, а когда она подняла руки, я увидел под мышками сексуальные кустики по сторонам от полных грудей Софии Лорен.

Но решающую роль сыграл нос. Дело в носе. Есть французское выражение, которое описывает любовь с первого взгляда – coup de foudre, [46] – которое я обычно перевожу, может быть, не совсем точно, как пронзенное сердце. Именно это я испытал при виде Авы, с добавочным элементом: coup de foudre par le nez. Мое сердце пронзил ее нос. Я влюбился. Головокружительно влюбился.

Она наполнила тарелку едой и пошла через зал к столику, стоявшему позади нас. Я обернулся, глядя на нее. Она остановилась у стула, прежде чем сесть, посмотрела мне прямо в глаза. Солнечные лучи из окон насквозь просвечивали тонкое белое платье между ногами. Не знаю, может быть, мне привиделось, но я, кажется, разглядел обрисованный солнцем холмик, поросший дивными курчавыми волосами, и это означало, что на ней не было трусиков. Реальность или галлюцинация – я никогда не видел ничего прелестнее, бросив запретный взгляд на сокровища, обретя на мгновение рентгеновскую проницательность. Потом она уселась. Я в потрясении допил восьмой стакан вина.

Я не так много выпил, всего около двух бутылок вина, но вскоре после видения того самого носа из жизни выпало почти полтора часа. Знакомое событие в моей пьяной карьере, но печень, должно быть, действительно размягчилась, если я переключился на автопилот даже после столь малого количества.

Очнувшись, обнаружил, что сижу в баре наедине с Бобьен, потягивая из стакана портвейн. Было уже половина девятого, на улице стемнело, в зале было сумрачно при двух горевших в углах лампах; стены окрашены в мрачный темно-красный цвет, годившийся для миллионеров девятнадцатого века, попивавших виски. Кругом стояли разнообразные диваны и кресла, создавая друг другу компанию. Я рылся в памяти, раскапывая, что туда просочилось за последние полтора часа. На поверхность ничего не всплыло. Видимо, я закончил ужин, выпил кофе, угостился десертом, после чего в какой-то момент оказался наедине с Бобьен, застав ее посреди монолога, возможно излагавшего историю жизни.

– …из-за этого я не раз убегала из дома. Когда мне перевалило за двадцать, жила в коммуне в лесах Орегона. Там все были вегетарианцами, постоянно меняли любовников…

Я вежливо кивнул – очень похоже на «Как вам это понравится», [47] – но старался понять, что вокруг происходит, поэтому не уделял ей полного внимания. Проверил, не заблеван ли спортивный клетчатый пиджак. Нет. Очень хорошо. Шляпа валяется на полу, хотя в этом нет ничего особенно странного. Темные очки лежат в нагрудном кармане спортивного пиджака. Как ни удивительно, я себя чувствовал вполне трезвым, преодолев во время беспамятства алкогольное отравление, только внутри весь сжался, напрягся, не зная, как признаться Дживсу, что снова развязал практически без сопротивления и уже отключился. Даже не старался внушить ложное впечатление, будто пью за компанию. О боже, я обречен. Алкоголь меня погубит. Чтоб отбросить подобные мысли и вновь опьянеть, я прикончил стакан портвейна, но требовалось еще.

Мы с Бобьен сидели на диване оливкового цвета; она подобрала под себя соблазнительные голые ноги, одетая в элегантную серую юбку и персиковую тунику-безрукавку. Обнаженные плечи по-прежнему обнажены. Я заметил, что она сидит ко мне довольно близко. Отчаянно хотелось налить еще портвейна, только я не увидел бутылку. Бобьен продолжала нашептывать свой монолог, который было трудно прервать.

– …моя первая выставка в Париже имела огромный успех, но после тридцати я стала истеричкой, пошла к психоаналитикам. Слишком часто спала с молоденькими мальчиками. Мне это льстило. Теперь мне за сорок, никаких истерик и хочется замуж. Мы с Реджинальдом встречались, но мы с ним чересчур похожи… У многих женщин в моем возрасте есть дети. Говорят, сорок лет – снова тридцать… Однажды мой психоаналитик вышел из кабинета, я заглянула в записи. Написано было только одно и несколько раз подчеркнуто: «состояние на грани распада личности». Я посмотрела в библиотеке, категорически не согласилась и перестала к нему ходить. Иногда жалею. События, произошедшие в детстве, не проходят Бесследно. Понимаете, что я имею в виду?

– По-моему, да, – кивнул я. – Портвейна больше нет?

Она ткнула пальцем за мое плечо на столик с бутылками.

– Хотите еще выпить? – спросил я.

– Да, – сказала она.

Пилотируя себя к столику, я убедился, что основные моторные функции работают вроде нормально. Ноги прочно держали, рука властно и целенаправленно схватила бутылку портвейна. Я мысленно поблагодарил руки-ноги за примерное поведение, вернулся с бутылкой, наполнил стаканы.

– Спасибо, Алан, – поблагодарила она.