Шрифт:
Местные поэты составили текст донесения и отправили в Тлателолько с самым быстрым гонцом:
Все кончено.Мать, прижимая дитя к груди,говорит:Ай, крошка! Ай, мальчик мой!В мир пришел ты, чтобы страдать!Так страдай, терпи и молчи!С Востока явились бородатые люди,те, кого приняли мы за богов,светлолицые чужеземцы.Ай, сколько горя они принесли,те люди, что дома себе строят из камня,чья рука умеет повелевать огнем.Сколько горя они принесли.А вот наши боги уже не вернутся!Их же «истинный» бог, что живет в небесах,лишь твердит о грехе,лишь покаянию учит.Как безжалостны слуги его,как злобны их псы.Безумное время.Священники в черных сутанаххристианство нам принесли.Вот начало всех наших бед.Начало неволи.Начало разора.Теперь мы знаем. Узнали наверно.Настала эра Непостоянного Солнца,что ведет нас к царству Воздуха и Огня,Воды и Земли.Настал конец времен,всюду разрушенье и смерть.Непостоянное солнце, Солнце на земле.Все уйдет.Но посланец таинов не достиг Тлателолько. Свирепые псы растерзали его, прежде чем успел он покинуть берег.
А изложенный выше текст был подобран людьми Ролдана и ныне хранится в Венском историческом музее, в той же витрине, где выставлена украшенная перьями корона императора Моктесумы.
Ничто не могло возмутить спокойствия Адмирала. Он был убежден: серьезные беспорядки, о коих сообщал ему падре Лас Касас, были случайностью, пережитком прошлого. Люди еще до конца не поверили, что попали в безгрешный Рай. Они еще продолжали жить на потерпевшем крушение, потерявшем паруса корабле Порока.
— Это скоро, очень скоро пройдет, tutto finisce [85] , — шептал он, не переставая вслушиваться в тайные шорохи волшебной сельвы.
— Падре, он ничего не понимает?.. Не понимает? — стонет в смятении орхидея.
Но Лас Касас абсолютно бессилен. Видно, Адмирал не верит его рассказам:
— Они вывозят ангелов! Только вчера погрузили на судно пятьсот! Продают их в Севилье… — но можно не продолжать.
К тому же Адмирал недолюбливал будущего епископа. Как он мелок! Как уныло благоразумен! Только и жди, что возьмется разливать по пустым бутылкам из-под минеральной воды Море-Океан — чтобы измерить и изучить.
85
Все кончается (итал.).
С Адмиралом же в последнее время дело пошло хуже некуда. Он уютно свернулся калачиком во времени, точно кот у огня. Растворился в Бытии и все дальше уплывал от проблем человечьих.
Но совсем одиноким почувствовал себя Лас Касас, когда узнал об экспедиции Ульриха Ницша. Казалось, ландскнехт освободился от вязкого кошмара. Ходил, высоко подняв голову, готовый вернуться к людям и торжественно возвестить о великом и ужасном открытии.
По поводу несокрушимой веры Лас Касаса он лишь обронил:
— Неужто этот святой юноша не слышал вести, которую знает весь лес: Бог умер?
Итак, каждый из трех выбрал свою позицию — весьма важную с исторической точки зрения. Адмирал погрузился в созерцательное забытье. Если употребить традиционное выражение — он уже обрел спасение. Ландскнехт Ницш выплыл на поверхность из колодца безумия и готов был вернуться к людям и заставить их занять место Великого Старца. А Лас Касас, несокрушимый приверженец иудео-христианства, мечтал не о жизни, но о смерти, ибо, умерев, надеялся лицезреть Господа.
И все трое потеряли интерес друг к другу. (Ролдан и Буиль могли спать спокойно.) Их объединяло лишь то, что жили они под общей кроной — кроной Древа Жизни. Не больше и не меньше.
Люди, сопровождавшие их поначалу, вернулись назад. Они предпочли обычную жизнь. Скромные радости и невзгоды повседневности.
С ними остались лишь безголосые райские псы, сновавшие возле гамака и навесов. Чем прельстили их эти странные люди?
Пассивность трех богов, пришедших из-за моря, поражала аборигенов. И мало-помалу они потеряли к ним всякий интерес. К тому же сюда доходили новости с побережья. И можно было видеть людей, что спешили следом за обезьянами и ягуарами укрыться подальше в сельве. (Так начинался для них период физической и психологической замкнутости, который продолжается и по сей день, — пять веков.)
Адмирал порой выходил из спячки и вяло вступал в беседу:
— Вы заметили, ландскнехт Ницш, дни становятся все длиннее? Сеть времен начала распускаться… Уже ничего не значат слова: день, ночь, неделя, год… Ведь и раньше за ними стояли не больше чем иллюзии. Способ измерить нас, принизить, подчинить… Нынче пора забыть и такие слова, как старость, юность, смерть. Что бы вы, например, ответили мне на вопрос: сколько дней мы находимся здесь?
— Четыре года! — нетерпеливо перебил его падре Лас Касас.
— А что подразумевается, падре, под этими «четырьмя годами»?
— Четыре года.
— Четыре года?
Лас Касас не знал, что ответить. Видно, Адмирал постарался забыть — и вполне успешно — все привычные метрические системы, все календари…
Колумб продолжал:
— Пора отказаться и от еще одной порочной иллюзии: от нашего представления о пространстве. Разве эти земли есть продолжение мира, откуда мы прибыли? Можно ли присоединить их к территории Испании, скажем, к Андалусии? Нет! Кто же станет складывать четыре курицы и четыре гуайавы…