Я избрал другой прием. Прием с леденцом от кашля был аналогичен двусмысленному жесту велосипедиста автомобилисту: да, большое вам спасибо за внезапный выезд на мою полосу движения — я все равно собирался резко затормозить и схватиться за сердце. Ни в коем случае. Возможно, пришло время слегка барабанить их по крышам.

Позвольте мне объяснить, что я довольно крепок физически: два десятка лет занятий в гимнастическом зале вреда мне не причинили; в сравнении со средним концертоманом цыплячьего сложения я выгляжу водителем-дальнобойщиком. Кроме того, на мне синий костюм из плотного материала, белая рубашка, синий гладкий галстук, и на лацкане значок с геральдическим щитом. Я сознательно искал создать этот эффект. Нарушитель вполне способен ошибочно принять меня за законного капельдинера. И вдобавок я сменил партер на бенуар. Это места сбоку зала: оттуда можно следить за дирижером, одновременно ведя наблюдение за партером и передней частью амфитеатра. И этот капельдинер леденцов от кашля не предлагал. Этот капельдинер дожидался антракта, а тогда следовал за нарушителем — как можно подчеркивающе — в буфет или в одно из тех недифференцированных пространств с широкоэкранным обзором контура Темзы.

«Извините, сэр, но вам известен уровень децибелов неприглушенного кашля?»

Они смотрят на меня с некоторой нервностью, а я тщательно слежу, чтобы мой голос также оставался неприглушенным.

«Он определяется примерно в восемьдесят пять. Фортиссимо трубы соответствует примерно тому же. — Я быстро научился не давать им шанса объяснить, как они подхватили это мерзкое раздражение носоглотки и никогда больше не будут, и все прочее. — Так что, благодарю вас, сэр, мы были бы благодарны…» — и я удаляюсь, а «мы» еще висит в воздухе, как подтверждение моего квазиофициального статуса.

С женщинами я вел себя по-иному. Как указал Эндрю, существует неоспоримое различие между «Ты б…дь» и «Ты сука». И еще часто возникала проблема спутника или мужа, который может ощутить внутри себя отголоски того времени, когда стены пещер размалевывались огненно-рыжими бизонами, выполненными в стиле свободного рисунка. «Мы крайне сочувствуем вашему кашлю, мадам, — говорю я приглушенным, почти врачебным голосом, — но оркестр и дирижер не черпают в нем поддержки». И это, когда до них доходило, задевало даже больше, чем загнутое зеркало заднего вида или грохотание по крыше машины.

Однако мне, кроме того, хотелось, и грохотать по крышам. Я хотел оскорблять. А потому разработал разные приемы издевательств. Например, я определял нарушителя, следовал за ним (статистически это обычно был «он») туда, где он стоял со своим антрактным кофе или кружкой портера, и спрашивал тоном, который психотерапевты назвали бы неконфронтационным:

«Простите меня, но вы любите изобразительные искусства? Вы посещаете музеи и галереи?»

Это обычно вызывало утвердительный ответ, даже и с оттенком подозрительности. А вдруг я прячу опросный лист и ручку? И потому я быстро добавляю к моему исходному вопросу:

«И какая ваша любимая картина? Во всяком случае, одна из них?»

Людям нравятся такие вопросы, и я могу быть вознагражден «Сеном» Уэйна, «Венерой перед зеркалом» или «Кувшинками» Моне, ну и так далее.

«Ну так попытайтесь вообразить следующее, — говорю я, сама любезность и бодрость, — вы стоите перед «Венерой перед зеркалом», а я стою рядом с вами и, пока вы глядите на нее, на эту невероятно прославленную картину, которую любите больше всего на свете, я начинаю харкать на нее, так что полотно покрывается каплями мокроты. Причем проделываю я это не один раз, а несколько?» — Я сохраняю мой разумный тон человека, возможно, с опросным листом.

Ответы варьировались между предположительными действиями и плодами размышления, между «Позову охранника» и «Подумаю, что вы псих».

«Вот именно, — отвечаю я, придвигаясь, — а потому НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ, — и тут я иногда тычу их в плечо или в грудь, тычу чуть-чуть сильнее, чем они ожидают, — ни в коем случае не кашляйте под Моцарта. Это равносильно харканью на «Венеру перед зеркалом».

В большинстве они тут принимают смущенный вид, а у некоторых хватает порядочности выглядеть так, будто их поймали с рукой в чужом кармане. Двое-трое осведомляются: «А вы кто такой?» А я отвечаю: «Просто человек, заплативший за билет, как и вы». — Заметьте, я никогда не называю себя кем-либо официальным. А затем добавляю: «Я за вами послежу».

Некоторые из них врут:

«Сенная лихорадка», — говорят они, а я отвечаю:

«И сено с собой принесли, так?»

Один, ученого типа, извинился за свою несвоевременность:

«Я хорошо знаю эту вещь и думал, что будет внезапное крещендо, а не диминуэндо».

Как вы можете себе представить, я выдал ему самый свирепый свой взгляд.

Но не стану притворяться, будто все либо извиняются, либо смущаются. Старые хрычи в костюмах в мелкую полоску, большевистские мудаки, пещерные типчики с отстающими женщинами на буксире — от них можно всего ждать. Применю к такому какой-нибудь свой прием, а он отвечает: «Кем, собственно, вы себя воображаете? А катитесь вы… ладно?» Ну и тому подобное прямого касательства к делу не имеющее. А некоторые глядят на меня так, будто это я чокнутый, и поворачиваются ко мне спиной. Я такое поведение не терплю, считаю его невежливым, а потому могу чуть-чуть подтолкнуть руку с напитком, а это заставляет их обернуться ко мне, и если они в одиночестве, то я подступаю поближе и говорю:

«Знаете что? Вы — б…дь, и я за вами послежу».

Обычно им не нравится, когда к ним обращаются таким образом. Конечно, в присутствии женщины я умеряю свои выражения:

«Как себя чувствуешь? — спрашиваю я, а потом делаю паузу, словно подыскивая наиболее точное определение, — будучи таким АБСОЛЮТНО БЕЗМОЗГЛЫМ ЭГОИСТОМ?»

Один из них отправился за капельдинером. Я разгадал его план, а потому отошел и сел со скромным стаканом воды, отцепил мой геральдический значок и стал до ужаса корректным: