Уртадо отпрянул назад, отбросил свой край одеяла и сел на кровати.

— Куда вы собрались, Микель?

— Я, пожалуй, оденусь и оставлю вас. Мне нужно уходить.

— Микель…— Наталия протянула руку и ухватилась за его запястье.— Не надо! Это слишком опасно. Да и куда вы пойдете?

— Пока не знаю, но, оставаясь с вами, я подвергаю вас опасности.

— Нет,— покачала головой Наталия, еще крепче сжав его руку.— Вас могут остановить в коридоре, в вестибюле, на улице, и что тогда? Я не позволю вам так рисковать. Вы можете остаться здесь до утра, а там видно будет. Если опасность не минует, побудете здесь до того момента, когда можно будет выйти.

Уртадо колебался.

— Ну-у…

— Я прошу вас!

Он накрыл ее руку своей ладонью.

— Ну хорошо. Тогда я лягу на полу.

— Не глупите! Вы можете остаться здесь, на кровати, со мной.

Уртадо онемел от прямоты этого предложения. Ни от одной из женщин, с которыми он имел дело в Испании, он не слышал ничего подобного.

— Вы уверены в моей порядочности? — спокойно спросил он.

— А вы уверены в том, что мне нужна эта ваша порядочность? — просто ответила Наталия.

Она отбросила одеяло и села на кровати. Одним движением сняв через голову ночную рубашку, девушка швырнула ее на пол и, совершенно обнаженная, повернулась к нему. Микель смотрел на ее небольшие, но идеальные по форме груди, плоский живот, округлые бедра, курчавые волосы на лобке, и у него кружилась голова. Он сидел, утратив способность двигаться и говорить.

— В чем дело, Микель? Тебя смущает моя слепота?

— О господи, нет…

— Вот и правильно. Сейчас мне не нужно видеть, достаточно чувствовать.

Она протянула к нему руки, и Уртадо сорвал с себя трусы, встал на колени и обнял девушку. Он дрожал как в лихорадке, и Наталия почувствовала это.

— Ты весь дрожишь, Микель. Из-за чего? Из-за полиции?

— Из-за тебя,— выдохнул он, прижимаясь к ней еще крепче, чувствуя кожей ее набухшие соски и ощущая, как твердеет его естество.

Губы девушки оказались возле его уха.

— Не беспокойся насчет девственности,— прошептала она.— Я… я уже не девственница. В юности у меня было несколько случаев… Так, ничего особенного, просто детские игры. Но я никогда не занималась любовью с таким прекрасным мужчиной.

— Прекрасный — это не про меня,— сдавленным голосом проговорил Микель.

Наталия пробежалась кончиками пальцев по его лицу.

— Для меня ты прекрасен. Ничего другого мне не надо.

Микель взял руку Наталии и стал водить ею по своему телу. Ее пальцы гладили его шею, волосы на груди, потом опустились ниже.

— Ты молод, силен и прекрасен,— прошептала она прерывающимся голосом.

Теплые пальцы Наталии сомкнулись на его пенисе.

— Ты хочешь меня,— почти беззвучно выдохнула она.

— Да, я хочу тебя, родная, хочу больше всего на свете…

— Тогда люби меня,— прошептала она, откидываясь на подушку и увлекая его за собой.— Люби меня, Микель, дорогой…

Она согнула ноги в коленях и раздвинула их. Микель погладил мягкие волосы на лобке, прикоснулся к набухшему клитору, ощутил влагу, наполнившую сладкую ложбину.

Его член вошел в нее легко и плавно. Микель застонал, и Наталия негромко вскрикнула, выгнула спину, подавшись навстречу ему, и часто задышала.

Она обняла его за плечи, потом ее руки скользнули ему на спину. Он взял ее за бедра, а она подняла ноги и закинула их ему на плечи, полностью открывшись его проникновениям и сделав их еще более глубокими и чувственными. Тяжело дыша, обливаясь потом наслаждения, вздымаясь и опускаясь, они превратились в единое целое.

Уртадо знал многих женщин, он искал в интимных связях физическую стимуляцию и возможность расслабиться. Однако сейчас он чувствовал нечто совсем другое. Раньше у него был всего лишь секс, но с этой юной женщиной он впервые познал любовь.

А потом произошел взрыв — с криками, вздохами и непроизвольными судорогами. И полное расслабление. Они лежали рядом, обмениваясь поцелуями и ласковыми прикосновениями.

Внезапно Микель осознал, что за последние несколько минут Наталия не произнесла ни слова. Присмотревшись, он увидел, что она крепко спит, а по ее лицу блуждает улыбка. Он тоже улыбнулся и с нежностью накрыл ее одеялом.

Затем Микель откинулся на подушку и остался наедине с самим собой. Он не знал подобного покоя вот уже много лет. Гнев и злость, ставшие для него привычными спутниками, исчезли, и сейчас в его душе жила лишь огромная любовь к этой чудесной девушке.