— Они выгоняют скот, — сказала Мари. — О!.. Мой бедный отец, он разорен! Это разобьет его сердце…

— Плохо дело, — откликнулся я, — но существуют вещи и похуже… Слушай!

Когда я сказал это, раздались звуки дикой военной песни и марширующих ног. Затем на краю туманной завесы, колышащейся над впадиной, появились быстро движущиеся призрачные фигуры воинов. Кафры выстраивались для атаки. Еще минута — и она началась. Воины вытянулись по склону непрерывными волнистыми линиями, они свистели и кричали, размахивая копьями, их боевые перья и прически трепетали, в их вытаращенных глазах люто горела жажда убивать. У двоих или троих были ружья, из которых они стреляли на бегу, но куда летели пули я не знаю, видимо, выше дома.

Я крикнул Леблану и своим кафрам, чтобы они не стреляли прежде меня, так как знал, что они плохие стрелки и многое зависит от того, насколько эффективным будет наш первый залп. Затем, когда командир атаки вступил в пределы тридцати ярдов от веранды, а быстро разгоравшийся рассвет позволил различить этого командира по одежде, я выстрелил в него из роера и убил наповал. А тяжелая пуля, прошив его тело, смертельно ранила еще одного, находившегося сзади. Это были первые люди, убитые мною во время военных действий.

Как только они упали, Леблан и остальные также открыли огонь, и удары их ружей внесли большое опустошение в рядах нападавших. Когда дым немного рассеяло, я увидел около дюжины павших, а остальные, испуганные таким приемом, приостановили атаку. Если бы они продолжили ее в то время, когда мы перезаряжали ружья, безусловно, они захватили бы дом стремительным натиском, однако, ошеломленные сокрушительным ружейным огнем, они сделали паузу.

Многие из них, — двадцать или тридцать, — скопились вокруг тел павших кафров и тут я, схватив второе ружье, выстрелил в них из обоих стволов, причем с таким ужасающим эффектом, что весь полк засверкал пятками и бежал, оставив убитых и раненых на хеиле. Когда они убежали, наши слуги обрадовались, но я приказал им сидеть тихо и побыстрее заряжать ружья, хорошо зная, что враги скоро возвратятся.

Однако, в течение некоторого времени ничего не произошло, хотя мы и могли слышать, как они болтали где-то рядом с краалем для скота, ярдах в ста пятидесяти от нас. Мари воспользовалась этой передышкой, припоминаю я, чтобы достать пищу и раздать ее нам. Что касается меня, то я этим был очень доволен.

Сейчас уже взошло солнце, за что я благодарил небо, ибо теперь нас нельзя было захватить врасплох. И с дневным светом часть моего страха улетучилась, ибо ночная тьма всегда удваивает опасность для людей, да и для животных тоже. Итак, когда мы насыщались и как можно лучше укрепляли оконные проемы, чтобы затруднить врагам вход в дом, появился одинокий кафр, размахивая над головой рогатой палкой, к которой был прикреплен белый бычий хвост, как знак перемирия.

Я приказал, чтобы никто в него не выстрелил и, когда этот человек, по-видимому храбрый парень, приблизился к месту, где лежал убитый командир, я окликнул его, спрашивая, по какому делу он пришел, а на их языке я умел изъясняться довольно хорошо.

Он ответил, что пришел с поручением от Кваби. Вот каково было это поручение: старшего сына Кваби коварно убил жирный белый человек, называемый Грифом, который живет у хеера Марэ, и он, Кваби, должен пролить кровь за кровь. Однако, он не желает убивать юную белую розу, то есть Мари, или других обитателей дома, с которыми не ссорился. Таким образом, если мы выдадим ему жирного белого человека, чтобы он, Кваби, смог устроить ему «медленную смерть», Кваби был бы удовлетворен его жизнью и скотом, который он уже захватил без труда, и оставит нас и наш дом в покое.

Когда Леблан понял смысл этого предложения, он буквально взбесился от страха и начал дико орать, посылая проклятия на французском языке.

— Помолчите, — прикрикнул на него я, — мы не — собираемся выдавать вас, хотя именно вы вызвали это бедствие. Ваши шансы такие же, как и у нас. И не стыдно вам выкидывать такие шутки перед черными?…

Когда он, наконец, немного успокоился, я крикнул посланцу, что мы, белые люди, не имеем обыкновения бросать друг друга в беде и что мы будем или жить, или встречать смерть. Еще я попросил его сказать Кваби, что, если мы умрем, месть падет на него и весь его народ и все они будут уничтожены, так что если он желает себе добра, то не должен пытаться пролить хоть каплю нашей крови… Также, добавил я, у нас в доме тридцать человек, (что, конечно, было ложью) и большое количество вооружения и продовольствия, так что если он решит продолжить атаку, будет хуже только для него и его племени.

Услышав это, парламентер крикнул в ответ, что каждый из нас еще до полудня будет убит, если только он уйдет ни с чем. Еще он сказал, что добросовестно доложит мои слова Кваби и принесет его ответ.

После этого он круто повернулся и начал уходить. Но только он сделал несколько шагов, как из дома прогремел выстрел и кафрский воин рухнул вперед на землю, затем поднялся, оглянулся, и, шатаясь, двинулся к своим с раздробленным правым плечом и болтающейся рукой.

— Кто сделал это? — спросил я сквозь дым, мешавший мне видеть окружающее.

— Я, парбле! — воскликнул Леблан. — Сапристи! Это черный дьявол хотел мучить меня, подвергнуть пытке меня, Леблана, друга великого Наполеона! В конечном счете я правильно поступил, что искалечил его, хотя и собирался прикончить.

— Да вы дурак! — вскипел я. — И нас тоже будут пытать из-за вашего злого и непоправимого поступка. Вы подстрелили посланника, несшего флаг перемирия, и вот этого уж Кваби никогда не простит. О! Можно сказать, что своим выстрелом вы ударили нас всех, как и того, кто мог бы и пожалеть нас.