Полянка порозовела. А Инки моментально ужаснулся. Быть «артистом», изображать там кого-то на глазах у множества зрителей (наверняка ехидных и зловредных, вроде Хрюка и Майора!) — легче провалиться на месте.

— Еще чего! — сразу выпалил он.

— Ох, Гусев, ну почему ты такой колючка… Ведь можно же хотя бы изредка постараться ради общего дела. Ради коллектива… К тому же я замечала, что у тебя явные артистические задатки.

Это она врала на полную катушку и понимала, что врет. И видела, что Гусев это понимает. Поэтому даже смутилась слегка. Взглянула на Янкину.

— Посмотри, Поле хочется поучаствовать в спектакле. Не правда ли?

Та розовела. Уже потом Инки сообразил, что, видимо, в каждой девчонке, даже нескладной и кривозубой, живет желание стать актрисой. Но он жуть и стыд от предстоящего своего актерства победить не мог. К тому же Инки вспомнил мертвую стрекозу, которую осенью видел среди припорошенной снежной крупою травы — скрюченную, с поломанными крыльями. И чтобы обрубить концы (Аннушка сейчас наорет и прогонит), он четко выговорил:

— Не буду я этим муравьем. Он сволочь.

— Гусев! Что за слова!.. Совсем распустились… Зачем ты так?

— А разве нет? — убежденно сказал Инки. — Она пришла, чтоб от смерти спастись, а он… Жратвы пожалел… — И вдруг представил Полянку, скрюченную на досках школьной сцены — с беззащитно голыми плечами и руками, в истерзанной балетной юбочке, с исковерканными крыльями из проволоки и целлофана (сосудик у глаза дернулся). Полянка обеспокоенно качнулась к нему.

Анна Романовна оказалась терпеливее, чем надеялся Инки. Ради педагогики решила, видимо, что можно потребовать у великого баснописца уступки. «В конце концов, у него не убудет», — потом говорила она.

— Гусев, послушай меня (и больше не выражайся, как в хулиганском обществе). Возможно, ты прав… Признаться, мне и самой было жаль стрекозу, когда учили эту басню в школе… Давайте придумаем другой конец!

— Какой? — быстро спросила Полянка.

— Иной. Совершенно противоположный! Это будет очень даже оригинально и удивит зрителей. В наши дни им не помешает порция доброты…

Инки посмотрел на Полянку. Полянка посмотрела на Инки (словно собиралась прижать палец к его пульсу у глаза). И он понял, что деваться некуда. Упираться дальше — это все равно что предать Полянку. И… ту мертвую стрекозу в траве (которая, наверно, сильно мучилась от холода в последние минуты)…

Чтобы маленькая пьеса про муравья и стрекозу получилась «яркой и выразительной», Анна Романовна призвала на помощь знакомого десятиклассника Эдика Звонарева. «Он занимается в театральной студии и понимает толк в режиссуре».

Эдик отнесся к делу серьезно. После занятий приводил Инки и Полянку к себе домой и «накачивал» там артистическим мастерством. Полянка на таких репетициях ничуть не стеснялась и делала все как надо. А Инки сперва костенел от стыда, двигался, как робот, забывал самые коротенькие фразы. И отчаянно мечтал, чтобы скорее все кончилось.

Один раз он увидел, как у остролицего лохматого Эдика от злости и отчаянья пожелтели коричневые глаза и сжались кулаки. «Щас вдарит по шее», — почти с облегчением подумал Инки.

Эдик не вдарил. Он обмяк, сел по-турецки на ковер и, глядя снизу вверх на Инки, тонко завопил:

— Ну, пойми же, наконец, что ты сейчас не второклассник Гусев! Вот ни настолечко!

— А кто? — обалдело сказал Инки.

— Ты муравей! Из травяной чащи! И главная твоя забота — как быть с бестолковой стрекозой. И больше никакая! Об этом думай! Тогда все получится!

— Да, Инки, постарайся, — попросила его Полянка. И потянулась мизинцем к уголку его глаза.

— Да, Инки, попробуй, — вдруг жалобно повторил и Эдик.

Он раньше слышал, конечно, как Янкина говорит Гусеву «Инки», но сам никогда так его не называл. А тут вдруг…

Инки сердито втянул носом воздух. И стал «пробовать».

Едва ли он всерьез обрел актерское уменье, но ведь многого и не требовалось. Постоять, посмотреть на бестолковую (но красивую) стрекозу, укоризненно и с жалостью, покачать головой — черным картонным шаром с загнутыми усами-антеннами и прорезью для лица. И продекламировать:

После этого стрекоза Полянка вспорхнет и радостно бросится к нему:

Она даже повиснет на одну секунду у него на шее и подрыгает ногами в зеленых колготках и серебристых туфельках.

На репетициях у Инки при этом каждый раз останавливалось дыхание и он замирал. Но не окостенело, а радостно…