"А может, поэтому они так выматывают меня про письмо?" – мелькнуло у меня. И сразу все мысли – назад, про спецшколу, про допросы, про ампулу. Про то, «что же будет дальше»? Я будто очнулся от счастливого сна. Чуть не завыл от отчаяния. Выпрямился и сипло от подкатившихся слез сказал:

– Мне, наверно, пора…

– Куда? – удивились все разом.

– Ну… Май, ты же знаешь… Меня, наверно, ищут.

– Пусть ищут, – небрежно сказал Май. – Это ведь им надо. А не тебе…

Не мог я все объяснить. Поэтому пробормотал:

– Все равно ведь найдут… и сгребут…

Прямо на меня, снизу вверх, взглянула маленькая Поля. Серьезно так удивилась:

– Кого это можно сгрести в городе Инске?

– Да! – сказал Толя.

А Май будто засмущался и спросил:

– Разве тебе у нас плохо?

"Ох, не побежало бы из глаз, – подумал я. И… кажется, все-таки побежало. Чуть-чуть. Я закусил губу и стал смотреть на свои босые ноги. Тогда Май сказал полушепотом:

– Грин, ты не спеши. Может, все получится, как надо… – И взглянул так же, как первый раз, там, на берегу. Мне опять захотелось "распахнуть дверцы". И я понял, что надо слушаться судьбу. Пусть все идет, как идет. Хуже, чем было, не станет все равно…

Толя обстоятельно разъяснил:

– Мы с Полиной будем ночевать в этой хижине. Все лето, для следопытской закалки. А ты, Грин, спи на моей кровати, в нашей с Маем каюте.

– Умница, – с облегчением сказал Май. И пальцем хлопнул Толю по носу: – Искатель шаров…

Через забор нас окликнула тетя Маруся:

– Индейцы! Папа так и не пришел, надо ему отнести обед!.. Иконостас – великое дело, но я не понимаю, зачем Богу надо, чтобы этим занимались на голодный желудок.

– Бог тут ни при чем, они сами, – возразил Май. – Они ходят в столовую "Три поросенка", она рядом.

– Знаю я этих… «поросенков». Только желудок портить, у отца и так гастрит…

– Я отнесу! – И Май глянул на меня: – Хочешь со мной! Посмотришь иконостас…

– Хочу! – Я хотел хоть куда, хоть зачем, лишь бы с ним или со Светой, или со «следопытами»! Лишь бы все шло, как идет!

– Только наденьте штаны и рубашки, – посоветовала тетя Маруся. – А то строгие бабушки в церкви заворчат: чего явились как на стадион.

– Да ничего не заворчат, я уже ходил так…

– Не спорь, – сказала тетя Маруся. – Сам храмы строишь, уважать должен…

Май дурашливо развел руками: мол, с этим не поспоришь. А я поежился, вспомнив казенный комбинезон. Май, однако, повел меня в дом и в комнатке с двумя деревянными кроватями растворил настенный шкаф. Кинул на кровать кучу одежды. Прыгнул в короткие, до колен, штаны (кажется, называются «бермуды» или "бриджи"), натянул вместо безрукавой майки серую футболку с отпечатанным на ней храмом. Многоэтажные песочного цвета башни храма были похожи на великанские сталактиты.

– Это храм Святого Семейства в Барселоне, архитектор Антонио Гауди, – объяснил Май, поглаживая грудь. И кивнул на койку: – Выбирай, что хочешь…

Я хотел быть, как он. И не спорил. Выбрал такие же, как у Мая штаны и похожую футболку, только не с храмом а с рыцарским замком. Май сказал, что это Шато де Реньи и вытащил из-под кровати плетеные сандалии.

– Примерь. Тут ремешки, можно регулировать…

Регулировать не пришлось, сандалии оказались впору. Мы с Маем вообще были одного размера, во всем. Поэтому и одежда оказалась, будто купленная для меня. Я посмотрел в зеркало на шкафу. Не удержался:

– Потом будет противно в свою робу влезать.

Май слегка удивился:

– Ну и не влезай. Это же теперь твое…

Он сказал это… ну совсем не так, как будто бы "вот тебе подарок", а словно поделился одним на двоих пирожком, разделил пополам. И хотя мне стало неловко, но еще «неловчее» было отказываться. Я только спросил:

– А мама… тетя Маруся, она не рассердится?

Май забавно так почесал в затылке.

– Она… наверно, рассердится. Если ты откажешься… Вот бейсболка. Хочешь?

Я хотел и бейсболку. И натянул ее на свои белобрысые вихры – синюю, с желтым солнышком и надписью «Iнскъ». Глянул опять в зеркало и понял, что совсем не похож на себя прежнего. Если даже (не дай Бог!) встретимся на улице с Мерцаловым, едва ли Ефрем Зотович узнает меня…

Мы вышли на просторную Матвеевскую улицу и сели в полупустой трамвай музейного вида. Он весело позванивал. Я увидел старичка-кондуктора в мундире с серебряными шнурами и сунул руку за деньгами (мерцаловскую сдачу я переложил из комбинезона в карман бриджей). Май понял меня.