– Не спи, Джагдиш, слышишь? – говорил Рива.

Я тоже чувствовал какую-то странную тяжесть в глазах. Непреодолимо, сами собой смыкались веки. Я понимал, что спать нельзя, знал, что эта непонятная тяжесть в глазах и расслабленность во всем теле – предвестники смерти, и все-таки, как я ни силился отогнать от себя сон, глаза неодолимо закрывались. А Джагдиш, бедняга, совсем клевал носом.

Рива оглядел нас обоих.

– Слушайте меня, слушайте, что я вам скажу! – проговорил он. – Возьмите в руки снег и сжимайте его изо всех сил!.. Ну-ка!..

«Хо… ааа… ооо… ааа… а!..» – бесновался ветер.

Откуда-то издали, снизу, до нас донесся чуть слышный свист. Рива что было мочи засвистел в ответ. Нам казалось, что свист Ривы разносится далеко-далеко вокруг, призывая на помощь, словно сигнал бедствия. Сколько в нём было тревоги, сколько мольбы, сколько боли и надежды! Мы напрягли слух, стараясь услышать ответ. Неужто на самом деле кто-то ответил на свист Ривы? Или, может быть, нам просто почудилось?

Но нет! Откуда-то издалека снизу опять донесся свист. Далекий, едва слышный, но обнадеживающий свист в этот миг показался нам, заблудившимся в буране, маяком, ярко вспыхнувшим в непроглядной мгле!

Подождав немного, Рива свистнул опять. На этот раз мы услышали ясный ответ. Рива свистел. Свист его, казалось, говорил: «Мы попали в беду и находимся здесь!», а кто-то издалека отвечал: «Не бойтесь! Идем на помощь!» Ответный свист, раздавшись поблизости, затем неожиданно зазвучал откуда-то издалека. Людям, шедшим на помощь, видимо трудно было добраться до нас.

Так прошел час, потом – еще полчаса. Шедший на выручку был теперь где-то совсем близко. Еще несколько минут нетерпеливого ожидания, и вот перед нами выросла фигура пожилого горца, похожего на гнома. На груди у него висел привязанный к шее фонарь. Слабый мерцающий свет фонаря с трудом пробивался на каких-нибудь один-два газа сквозь окружавший нас плотной пеленой густой туман. Рядом с ним стоял другой горец – высокий худощавый юноша, однако в тумане невозможно было рассмотреть хорошенько их лица – оба они казались привидениями.

– Что случилось? Как это вас угораздило попасть в бурю? – спросил нас пожилой горец.

– Наш товарищ ушибся и… – начал Рива и не докончил фразы.

Несколько минут горец не говорил ни слова. Он тяжело дышал. Грудь его вздымалась и опускалась, словно кузнечный мех.

Отдышавшись, он указал своему высокому молодому спутнику на Джагдиша и приказал:

– Взваливай его на себя. Мне с ним трудно будет отыскивать дорогу.

Высокая тень несколько секунд помедлила. Потом юноша склонился над Джагдишем, сильными руками обхватил его и вскинул себе на спину, ближе к шее, а пожилой привязал ноги Джагдиша к его талии. Потом он затянул конец веревки вокруг пояса и обвязал ею своего молодого товарища. Когда очередь дошла до меня, я тоже обвязался веревкой и передал ее свободный конец Риве, и тот крепко-накрепко обвязал ее вокруг пояса.

– Ну, теперь пошли! – подбадривая нас, проговорил пожилой горец. – Крепче опирайтесь на свои ледорубы. Раз… два… три!

И вот сквозь непроглядную ночную тьму, по океану таящего на каждом шагу гибель снежного наста, караван наш снова двинулся в сторону Гурджана.

Жилище горца приютилось под большим тунговым деревом. Когда мы добрались до него, старый горец живо выволок из хижины несколько шкур и расстелил на земле, а молодой уложил на них Джагдиша, который был без сознания – должно быть, спал снежным сном. Пожилой горец вошел затем в низенький деревянный погребок и вышел оттуда, держа в руках что-то похожее на небольшую свернутую кожаную сумку. При свете яркого костра я увидел, что это был мускусный мешочек мускусного оленя.

– Погаси-ка фонарь, Зи Ши, – обернулся он к юноше, который отдыхал, сидя в темноте в стороне от огня. Из темноты послышался тяжкий вздох, и спутник пожилого горца подошел к костру. Когда, выйдя из темноты, он встал возле костра, я увидел, что это была совсем молоденькая девушка. На голове у нее теперь не было мохнатой бараньей шапки, которая до сих пор скрывала ее длинные волосы. Глаза у нее от сильной усталости закрывались сами собой, лоб был покрыт испариной. Сильными руками она отвязала фонарь от пояса горца, одним дуновением погасила его и, склонив голову, опять скрылась в темноте, унося с собой фонарь.

Горец встал на колени перед Джагдишем, склонился над ним и стал прислушиваться к его дыханию. Затем он налил немного горячего молока в большую деревянную ложку, добавил мускуса, взболтал и влил в рот Джагдишу. Потом он принялся нагревать еще что-то в другой ложке. По-видимому, это был жир какого-то животного. От него исходил чрезвычайно неприятный запах. Когда жир растопился, горец добавил в него немного мускуса и, размешивая в ложке пальцем, снова позвал Зи Ши.

– Что тебе? – не выходя из темноты, откликнулась она. Голос у нее был усталый. Видно было, что она совсем измучена.

– Поди-ка сюда, детка! Возьми этот жир и втирай ему в виски.

Зи Ши сняла с головы Джагдиша ушастую шапку, прислонила его голову к груди и принялась неторопливо растирать ему виски. А пожилой горец сидел, привалясь спиной к дереву. В ярком пламени костра было хорошо видно его иссеченное морщинами лицо. Подбородок у него был крепкий, крутой, на шее резко выделялись набухшие вены. Дыхание у Джагдиша было неровное – то тихое, едва заметное, то частое и порывистое. В дыхание его порой вплеталось какое-то бульканье, которое можно слышать, когда смазывают механизм часов из маленькой масленки.