– Душно, – объяснил Реннард, деловито отпирая шкаф, – кондиционеры старые… Лучше закрыть?

– Нет. Не стоит, оставьте так.

Фрайманн сел в кресло для посетителей, положил ногу на ногу, но голову держал прямо. Роясь в шкафу, Николас спиной чувствовал его взгляд – не то чтобы тяжёлый или неприязненный, но как-то физически ощутимый. «Странно, – думал он. – Есть люди, чей взгляд чувствуешь как прикосновение. У товарища Кейнса такой, у Доктора… Да таких немало. Но к этому рано или поздно привыкаешь, как привыкаешь ко всему. На Эрвина я почему-то постоянно обращаю внимание…»

Он обернулся с улыбкой, в одной руке держа коробку сигар, в другой – бутылку.

– Я не курю, – сказал Николас шутливо, – пепельницу держу для гостей. Зато пью. Предадимся же каждый своему пороку.

Фрайманн улыбнулся в ответ – едва заметно, одним углом рта, но улыбка достигла глаз, и Николас почувствовал удовлетворение. Эрвин подался вперёд, аккуратно взял сигару из протянутой коробки.

– Нужен нож, – пояснил Николас, – обрубить кончик. Дайте-ка. Это из последних партий импорта, со складов товарища Морелли. Лайя похожа на Землю, земные растения там ближе к оригиналу. Для них важно электромагнитное поле, какие-то свойства солнечного света… Я толком не помню. Виноград, табак, чай, кофе – лучшие сорта растят на Лайе. На Циа хорошо только пиво, зато уж оно-то у нас отменное.

Эрвин слушал его, неглубоко затягиваясь. В полумраке, озаряемом призрачными сполохами голограмм, кончик сигары алел уверенно и уютно.

Николас налил себе коньяку, поиграл им в бокале.

– Я не слишком хорошо разбираюсь в табаке, – продолжал он. – Чисто теоретически. Это урожай из Алемских низин, с нотами вишни и шоколада. Вишню я чувствую, а насчёт шоколада не соврали?

Фрайманн выдохнул дым. Теперь он улыбался открыто, но смотрел в пол.

– Не соврали, – ответил он наконец. – Действительно, шоколад.

Николас отпил из бокала.

– А у меня земляника и травы, – весело сказал он. – Считается редким сортом, но на Циа единственный. Последняя закупка перед изоляцией. Эрвин, а почему вы не пьёте?

– Не пьянею. Зато похмельем страдаю.

– И впрямь не стоит. Знаете что? Вам нравится сигара? Забирайте коробку. Считайте моим подарком.

Фрайманн недоумённо моргнул, наклонил голову к плечу.

– Спасибо.

Николас улыбнулся.

С сигары пора было стряхнуть пепел. Эрвин приподнялся, вытянул руку… Николас вдруг осознал, что сидит перед ним на краю стола, в позе, которую обычно называют легкомысленной. Пепельница стояла у него под боком; наклонившись вперёд, Эрвин едва не задел его рукавом. Пепел слетел не сразу. На несколько мгновений Фрайманн застыл в неудобном положении – напряжённый, совсем рядом с Николасом, настолько близко, что нашивки на рукавах их кителей зацепились друг за друга.

Мурашки пробежали по спине. Николас опомнился и быстро сдвинулся в сторону. Сердце бухало где-то на уровне галстучного узла.

«Я сошёл с ума, – мелькнуло у Реннарда в голове, – я заигрываю с Чёрным Кулаком. Я пьян. Надо сменить тему, – велел он себе, – немедленно заговорить о чём-то серьёзном. Хорошо, что я открыл окно. Ветер холодный, сейчас всё пройдёт». Он выпрямился. От греха подальше стоило бы обогнуть стол и сесть в своё кресло, но он пригласил Эрвина не для того, чтобы обсуждать дела, а для дружеской беседы. «Я слишком сильно сократил расстояние, – подумал Николас. – Это было очень глупо, но резко увеличивать его теперь нельзя. Фрайманну плевать на этикет, но это не этикет, это инстинкты. Он сочтёт моё бегство за проявление неприязни.

Найти серьёзную тему, – со злостью подумал он. – Вот чёрт! Серьёзную тему для дружеской беседы. Я сам себя загнал в угол. Проклятые инстинкты. И проклятый коньяк. Слишком уж легко пьётся».

Фрайманн смотрел на него внимательно. Или так просто казалось из-за его неестественно чёрных глаз… На Циалеше мало темноглазых, причиной тому какая-то специфика микроэлементного состава пищи. Почти у всех глаза голубые или серые…

Инстинкты.

Инстинкты выгибают тело, расширяют зрачки, заставляют сердце быстрее гнать кровь по жилам. За стеклом и сталью сознания шевелится, ворочается древнее, ночное, примитивное, неразумное желание, первобытный зов…

«Это проблема, – постановил Николас, – и её тоже нужно решить. Нельзя пренебрегать собственным организмом, он за такое мстит. Я мог погибнуть оттого, что загляделся на шейку Кайла Джонса, а сегодня чуть было не начал флиртовать с Фрайманном. Завтра же подумать об этом, чтобы больше не повторялось».

Николас перевёл дыхание, постоял немного, глядя в окно, а потом уселся на диван. Фрайманн развернул кресло к нему.

– Пять лет прошло, – негромко проговорил Реннард. Голос его чуть дрожал, но это можно было списать на ностальгию. – Пять лет назад всё изменилось. Никто не мог предсказать, к чему мы придём. Я помню то чувство… Вчера мы были восставшим народом и сражались с правительственными войсками. А назавтра мы стали правительственными войсками и преследовали отступающие силы интервентов. В этом было что-то безумное и… сказочное. Мир встал с ног на голову. Реальность фантастичнее вымысла. Эрвин, вы помните те дни?

Фрайманн поразмыслил, смакуя сигару, и ответил:

– Как сейчас.

– Что вам запомнилось больше всего?

«Я несу бред, – подумал Николас с досадой, – но уж лучше так. Сейчас я приду в себя, и всё устроится».

Фрайманн думал. Снова стряхнул пепел, принюхался к тонкому аромату дорогого табака.

– Мы брали президентский дворец, – сказал он. – Пять лет назад в это самое время. Я помню, как глупо была организована оборона. Мы готовились к штурму крепости, а там… – он махнул рукой, усмехаясь. – У нас – двое легкораненых и ни одного убитого. Их потери – двести двадцать человек, не считая пленных.