Шрифт:
— Да, товарищи, — спокойно согласился Сопронов. — Пачина мы считаем кулаком и предлагаем вывести из правления кредитного товарищества. Есть указание…
— Много у тебя ишшо, Игнатий Павлович, указаний-то? — Данило Пачин боком пробирался вперед, его белая лысина и борода качались в толпе, голос дрожал от обиды. — Тебя, Игнатий Павлович, не корми хлебом, дай указание… Ты меня пошто невзлюбил-то? Ты меня пошто губишь-то? Ежели у меня дом обшитой… Ежели у меня три коровы в хлеву да две лошади… Вот, граждане, я весь тут перед вами. Ежели кулак и сплоататор… Записывайте меня в первый список…
Толпа зашумела:
— В середняки Пачина!
— Какой он, к бесу, кулак?
— Остамел мужик на работе.
— Торговли нет.
— В середняки!
Степан Иванович сидел неподвижно.
Сопронов, сузив глаза, вновь наливаясь багровой краской, крикнул:
— Нет, не в середняки!
— Толчею за так сдал, все на своем горбу… За что ты меня, Игнатий Павлович, эдак? — Данило повернулся к собранью: — Вы меня сперва лишили голосу, теперече в кулаки. А разве я не воевал за Совецку власть? Я в Москве самого товарища Сталина своими глазами видел, мене сам Михайло Иванович Калинин говорит: «Поезжай, товарищ Пачин, спокойно домой, дело твое верное…»
— Не ври!
— Неужто со Сталиным говорил?
— Вот истинно говорю, не вру, как перед богом! — Данило хотел перекреститься, но передумал. — Поезжай, говорит, товарищ Пачин, домой, дело твое справим. — Данило достал из кармана какую-то бумагу.
— Вот! Ежели словам моим нету правды! Вот, копия с копии!
— А ну, покажи! — Сопронов не растерялся и потянулся за бумагой. — Дай сюда!
— Нет, не дам. У тебя, Игнатий Павлович, эта бумага есть, ты поищи-ко ее. Поищи, это у меня копия с копии.
— Зачитать!
— Чего председатель помалкивает?
Лузин шепнул что-то в ухо Сопронову, тот побледнел и встал.
— Товарищи, собранье переносится! Объявляю собранье закрытым ввиду…
— В каком таком виду? Не закрывать!
— Пусть зачитают! Бумагу-то…
— Ишь ты, тут дак и собранье закрыл.
— Лузина! Пусть выступит Степан Иванович, евонное это дело!
— Правда аль нет, что Пачин бает?
Лузин побрякал по графину карандашом.
— Товарищи, прошу расходиться. Насчет Данила Семеновича есть ходатайство Михаила Ивановича Калинина. Указанием губисполкома предложено восстановить Пачина в законных списках и вернуть ему право голоса…
Гул, шум и выкрики заглушали слова председателя, мужики кричали каждый свое:
— Путаники!
— Свои-то хуже чужих, не нами сказано.
— А Николая-то Ивановича? Рыжка-то тоже восстановили?
— Нет, попу Москва отказала, говорят, много вина пьет.
— Ох, робята, а в кулаках-то бы походить. Хоть с недельку! — кричал Акиндин Судейкин.
— Нет, Акиндин, ты оставь такое мечтанье! — Савватей Климов хлопнул Судейкина по спине. — Тебе надо прямиком в бедняки, ты со своим Ундером и на середняка-то не волокешь. Ну какой из Ундера середняк? Моя кобыла и то…
— Жива?
— Кто?
— Да кобыла-то…
— Моя кобыла Сопронова переживет…
— Ну, это ты здря!
— Чего?
— Да насчет Сопронова-то.
Сопронов между тем исчез со сцены. Все кричали кто во что горазд, особенно старался усташинский мужичок. Обращался он неизвестно к кому, доказывал, махая сразу двумя руками.
— А вот что, ребятушки. Литра! Литра виновата во всем! Это она сгубила руськое царство!
— Водка-то? Оно верно!
— А вот бабы еще подымутся!
— Чур — будь!
— Моя дак уж поднялася.
— А Сопронов-то? Есть же такие упругие люди!..
Изба-читальня быстро пустела.
XVIII
Пред Шибановского сельсовета Николай Николаевич Микулин, по прозвищу Микуленок, отказавшись от поднесенной Данилом стопки, подкатил к помещению ВИКа незадолго до сопроновского собрания. Он меньше всего думал о собрании. Веселые мысли молодости громоздились в его беззаботной, не обремененной воспоминаниями голове. Они, эти мысли, шли внахлестку, одна за другой и одна другой лучше. Микуленок был рад, что в уезде он на хорошем счету, что его уважают в Шибанихе и что есть такая девка — Палашка. Наконец, радовался он просто масленице и всему белому свету.
О том, как ехали с Палашкой в Ольховицу, он старался не вспоминать, чтобы надольше хватило. И все-таки нельзя было не вспоминать. Он усадил ее в сани у Шибановского сельсовета. Отдельные мужики затеяли езду на обгон, как в прошлом году. Микулин всех пропустил вперед. А когда он с Палашкой остались одни на Ольховском волоке, он бросил вожжи и начал тискать девку. На сене — в широких, с высокой спинкой сельсоветовских санях. Она сначала со смехом отпихивалась, визжала и брыкалась, потом как-то сразу обмякла, затихла в его неутомимых руках и, закрыв глаза, перестала отталкиваться. Он, забыв себя, приник к ее алому, полуоткрытому, с белеющими в глубине зубами рту, не жмурясь впился в него. Сквозь ее вздрагивающие ресницы и неплотно прикрытые веки он видел белые полоски глазных яблок, видел прозрачный гарус растаявших на ее лице снежинок. Останавливая частое, пахнущее свежестью зеленого огурца дыхание, она только легонько постанывала, и правая рука Микулина без его ведома оказалась в потемках Палашкиного казачка. Мягкие, волнующе-теплые эти потемки совсем лишили его рассудка…