— Тять… да мы… мы… — Павел вскочил, сильно обнял тестя, забегал вокруг.

— А ты, дедко, плети наразу корзины! — обернулся Иван Никитич к отцу.

— Не допустит господь!

Дед Никита встал перед образами, кинул к плечу сухую щепотку.

Мужики двинулись уговаривать Клюшина, только он и мог взять третий пай. У Клюшина стояло нетронутое урочище хорошего лесу. Лошадь у него еще молодая, всего трижды пахала вешное, да и сам он был ядрен, крепко держал в руках горбатое топорище.

Пашка бегом побежал в казенку, чтобы не прийти к Степану с пустыми руками. Евграф и Иван Никитич подошли к дому Клюшина.

— Что-то боязно, парень, — сказал Иван Никитич, берясь за скобу. — Горячий у нас Пашка-то, как бы не опростоволоситься.

Евграф обметал веником ноги. Он тоже сейчас тужил, готов был отказаться от дела, но какое-то ребячье упрямство сдавило ему зубы. Он промолчал и шагнул через порог, а за ним ступил и Иван Никитич.

— Здорово ночевали, хозяева!

— Проходи, Евграф Анфимович, проходи, Иван Никитович.

Клюшин вставлял в светец очередную лучину, керосин экономили.

В избе было тепло и дымно, чистые половики глушили шаги. Стариков не было, ушли по другоизбам. Таисья — жена Клюшина — сеяла в кути муку, слышались шлепки ладоней о веко решета. В углу тусклой фольгой мерцали иконы. На гвоздике, под тетеревиными крыльями и хвостом, приколоченными к неоклеенной стене, висели отрывной календарь, полотенце и треугольное, в крашеной самодельной оправе зеркало. Клюшин отодвинул вершу, которую вязал, и потянулся за кисетом.

— Что не бывали, мужики, на озере-то?

— Какое, бывали, — махнул рукой Евграф и подмигнул, кивая в сторону перегородки.

— Таисья! — догадался Клюшин. — Сходила бы ты к Новожиловым, тебя Наталья пряжу звала сновать.

— И чего плетешь, пустомеля? — Таисья вышла из кути. — Кто это по вечерам при лучине пряжу-то снует?

— Ну, все одно, сходила бы…

— Какие такие секреты завелись? — заворчала баба, однако накинула казачок.

В дверях она чуть не столкнулась с Павлом.

— Вот, еще один. Чего это вы? Тоже коммуну устраивать надумали?

Она ушла, а Павел выставил бутылку на стол.

— Ну, Степан Петрович! Дело за тобой. Ты как хочешь, а нам уж не отступать…

— Не отступать… — неуверенно добавил Евграф.

— Смекнул, в чем дело-то? — спросил Иван Никитич.

— Да, кажись, смекнул. Что, Паша, поди, лешева деревина на пути встала? Гляди, парень… Я уж, когда за сеном-то ездили, все, думаю, увидит Пашка эту деревину.

— Пошто лешева-то?

— Вон пусть Евграф расскажет, он мастак говорить.

— А вот, — начал Евграф, — еще мой дедушко сказывал, как евонной дедушко Онисим эту лесину хотел, значит, срубить. Ему на нижний ряд надо, покрепче. Пошел он в лес, и вот его чего-то ломает, вот ломает… Будто с большого похмелья, а старик сроду в рот ничего не брал, окромя квасу.

— Ну и что?

— Слушай, слушай, он тебе наврет, — усмехнулся Клюшин.

— А то, что дошел он до ручья, хватил за кушак, а топора-то и нет. Оставил дома. Что, думает, сроду такой конфузии не было, без топора в лес пришел. Сходил домой за топором, нашел эту деревину. Смолы пожевал, на ладони поплевал. Здоровый был, в плечах, что печь, ножищи, как бревна. Размахнулся, ударил под корень, а из-под топора искры ворохом. Топорище пополам, а топор звякнул и улетел. А уж на что был мастак топорища делать.

— Хм.

— Вот тебе и хмы. Это его он не допустил до нее.

— Трепотня одна, — отмахивался Пашка. — Где у тебя, Петрович, эта… посуда-то?

После одной стопки мужики только крякали да отмалчивались, после двух заговорили, после трех ударили по рукам. Клюшина не пришлось долго уговаривать.

— Ну, Паша, гляди, ежели… вся надия на тебя, не подведи, нам под старость лет по миру ходить не больно способно.

— Да уж… этого, того… рисковое дело, конешно.

— Чего быть, тому не миновать, давай…

— С богом…

Решили сразу же собирать помочи, чтобы начать новое, небывалое для Шибанихи дело.

Павел с тестем пришли домой за полночь. Иван Никитич полез на полати, а зять поднялся наверх, нащупал кровать, сел на край. Верушка пробудилась, теплая, ласковая, зашептала про только что приснившийся сон:

— Ой, Пашенька, иду я по тому берегу, а трава у меня на глазах так и растет, так и растет. И будто ты мне машешь рукой с этого берега, а я ищу, бегу, а ты машешь; к добру ли? Люблю я тебя, уж так люблю, душа выболела… А все чего-то сердце щемит, будто перед бедой.

— Полно, что ты. — Павел обнял Верушку, накинул на нее ласковое шубное одеяло. — Какая беда? Послушай, что я тебе скажу. Знаешь ту деревину, что около ваших гарей? Высокая, густющая…

— Боюсь я ее…

— Вот слушай, надумали мы мельницу. Никто, кроме нас, не знает, одной тебе говорю, помоги ты мне, не оставь одного. А уж я тебя на руках буду носить, слова худого век не скажу…

Вера охнула, обвила рукой крепкую мужнину шею. К утру промочила слезами Павлову рубаху, не сомкнула глаз до того, пока не встала Аксинья и не начала щепать для растопки лучину.