Я снова расцепил и сжал опять в пальцах контакты… Уф! В трубке ровно загудел эфир. Я завертел диск… Не надо было так поспешно. Диск соскочил с оси, звякнул на полу и укатился под стол… Ух, сколько слов я сказал горячим шепотом, отыскивая его на половицах!

И опять — провода… эфир… скрипучий диск… Наконец-то гудок!

— Неправильно набран номер… Непра…

— Ах ты… … … … …

Снова скрипучий набор. Снова обнадеживающий гудок. И…

— Аллочка, это ты? Сколько можно ждать! Вовочка уже варит пунш, а ты… Где ты застряла?

— В … — сказал я хриплым баритоном, чтобы не было сомнения: это именно Аллочка. И опять: 222–72–11…

— Дежурный по четвертому отделу прапорщик Гедеонов слушает…

— Я убью этого Танкиста! — взвыл я, забыв повесить трубку.

— Угроза убийства карается статьей номер… номер… сейчас…

Я не стал посылать прапорщика, все-таки на службе человек. И к тому же опять разъединились провода. Я застонал.

— Дядя Слава!..

Тебя мне сейчас и не хватало.

— Дядя Слава! Негативы уже готовы! У тебя есть в записной книжке чистые листки? Я на них напечатаю снимки.

«Не вздумай психовать, ребенок ни при чем. Играет мальчик, чего такого…»

Я выдернул из блокнота несколько листов.

— Годятся?

— Маловаты, ну да ладно… — И ускакал. Чем бы дитя ни тешилось…

Взялся за телефон снова… Через пять минут взмок. Наконец диск сорвался снова и угодил в глубокую щель между половицами.

Я аккуратно повесил трубку. Аккуратно сжал кулак. И от души врезал по корпусу телефонной развалины.

Тут же взорвался трезвон. Я обалдело схватил трубку.

— Владислав! — раздалось в наушнике. — Ну, наконец-то! Ты куда провалился? Нет, ну ты совершенно бессовестный тип!

— Да я… я прибегу сейчас!

— Сейчас бежать уже нет смысла! Мы с Николаем уходим через пять минут. На вокзал! Едем в Москву, а оттуда летим в Атланту. К твоей ненаглядной племяннице, она опять прислала вызов. Еле выбили визы и наскребли на билеты… Слушай, не перебивай! Ключ в коридоре, под подоконником. Ну, ты знаешь… Живи сколько хочешь, пользуйся тем, что в холодильнике… Ты надолго?

— Не знаю. Может, совсем останусь, если найду работу и угол…

— Как тебе не стыдно! «Угол»! У нас три комнаты… Дождись нас обязательно! Целуем! — И в трубке: «Пи-и… Пи-и…»

Даже не успел спросить: «Откуда ты узнала, что я здесь?» Ну, ладно. По крайней мере, вопрос с жильем решен… Я утомленно обмяк на табурете.

— Дядя Слава! Смотри, что получилось! — Ерошка, в мокром и перекошенном своем костюме протягивал на ладонях сырые листки. — Я их прямо под солнышком! Шлеп, шлеп в воду — и готово!

Что такое?.. На бумаге из моего блокнота и правда было что-то вроде фотоснимков. Мутноватые, из мелких точек, будто третьесортные газетные оттиски, но все же… Да, можно различить меня и Жору на корточках у ящика. А вот буксир с неразборчивыми буквами на кожухе гребного колеса. И нечто похожее на заречную панораму…

— Как это ты ухитрился?

— Я же говорил, что умею! А вот это… смотри!

На четвертом снимке полагалось быть Ерошке. Он и был. Не очень похожий, но все же узнаваемый — по оттопыренным ушам, тонкой шее и кенгуренке в белом круге на груди. Но… он был не один! Рядом торчала еще одна ребячья голова. С длинными, ниже ушей волосами.

— А это кто?

— Как «кто»! Конечно, Еська!

— Откуда она взялась? И когда ты успел снять?

— Да не взялась еще! И ничего я не успел! Просто это значит, что пора звонить! — Ерошка потянулся к телефонной рухляди.

В голове у меня была каша-неразбериха. Я тупо сказал:

— Диск отлетел, он в щели на полу.

— Достанем! — Ерошка повел над полом ладонью, и диск сам (так мне увиделось) выскочил из щели, будто к магниту.

Да, Ерошка не был подвержен телефонным кошмарам. Провода соединил в один миг, нужный номер набрал в две секунды. И…

— Еська!.. Ты — Еська? А это я!.. Ну, так давай же скорее, сколько можно ждать!

Он с размаха надел трубку на крюк. Оглянулся на меня — глаза были блестящие, радостные.

— А чего же ты раньше-то ей не звонил? — сказал я. — Ходил, расспрашивал…

Сияние в глазах у него поубавилось.

— Потому что номера не знал.

— А теперь как узнал?

— Ну… догадался посмотреть…

— Где посмотреть?

— Ну… — он слегка надул губы. Видимо, не хотел говорить почему-то, но и упрямиться не решался. — На бумажке.