– Вот это да! – восхитился Бэйкер.

– Сэр, – снова обратилась к пассажиру Лиз, – вы можете назвать мне ваше имя?

– Ниобий для худших условий. Волосатые сингулярности препятствуют паритетности.

– Дорогая, у этого парня неладно с мозгами, – вздохнул Бэйкер.

– Если неладно с мозгами, то воняет, как будто ногами, – подхватил старик.

Но Лиз отказывалась сдаться.

– Сэр, вы знаете свое имя?

– Позвоните Гордону! – ответил человек; теперь он уже кричал. – Позвоните Гордону Стэнли, позвоните! Семейство в целости держите!

– Но, сэр…

– Лиз, – вмешался Бэйкер, – оставь его. Пусть он успокоится, ладно? Нам еще далеко ехать.

Старик вдруг взревел:

В места, где я был рожден, черное колдовство, трагичное существо, пеной весь мир покрыт, от этого стон стоит!

И немедленно начал сначала.

– И что дальше? – спросила Лиз.

– Не спрашивай.

Бэйкер позвонил с дороги, поэтому, когда «Мерседес» въехал под окрашенный в красный и кремовый цвета портик травматологического отделения больницы МакКинли, там уже дожидались санитары с каталкой. Старик вел себя пассивно, пока его укладывали на каталку, но, как только его стали привязывать к ней, он разволновался и поднял крик:

– Отпустите меня, отвяжите меня!

– Это ради вашей собственной безопасности, сэр, – сказал один из санитаров.

– Замолчите, прочь пойдите! Вы опасностью грозите, негодяи и мерзавцы, обмануть меня хотите!

На Бэйкера произвело впечатление то, как санитары обошлись с «парнем», мягко, но тем не менее все же связав его. Не меньшее впечатление произвела на него и миниатюрная темноволосая женщина в белом халате, вышедшая навстречу им на лестницу.

– Я Беверли Цоси, – представилась она, протягивая Руку, – дежурный врач.

Она оставалась совершенно спокойной, несмотря на то что человек на коляске продолжал вопить, пока его везли:

– Квазителефон выгнал меня вон…

Все находившиеся в приемном покое уставились на него. Бэйкер увидел мальчика лет десяти или одиннадцати с рукой на перевязи; он сидел на стуле рядом с матерью и с любопытством наблюдал за стариком, шепча что-то на ухо матери.

Старикан пел:

– В меееестаааа, где я быыыыл роооождеооон…

– И как долго он находится в таком состоянии? – спросила доктор Цоси.

– С самого начала. С тех самых пор, как мы его подобрали.

– Не считая времени, пока он спал, – уточнила Лиз.

– Он терял сознание?

– Нет.

– Была тошнота, рвота?

– Нет.

– И где же вы нашли его? В районе Корасон-каньона?

– Приблизительно в пяти-десяти милях дальше.

– Там, пожалуй, ничего нет, – сказала врач.

– Вы знаете эти места? – удивился Бэйкер.

– Я там выросла. – Она чуть заметно улыбнулась.

Старика ввезли через распахивающиеся на обе стороны двери; он все так же продолжал выкрикивать рифмованную бессмыслицу.

– Если вы подождете здесь, то я вернусь к вам, как только что-то узнаю. Это, вероятно, потребует времени. Вы могли бы тем временем поесть.

Беверли Цоси имела постоянную работу в Университетской клинике Альбукерке, но в последнее время каждую неделю на два дня приезжала в Галлап, чтобы ухаживать за престарелой бабушкой, и в эти дни ради дополнительного заработка дежурила подменным врачом в травматологическом отделении больницы МакКинли. Ей нравилась больница МакКинли, смело окрашенная ярко-красными и кремовыми полосами. Больница вела большую работу на благо местной общины. А Беверли любила Галлап; этот город был куда меньше, чем Альбукерке, и к тому же здесь, в местах обитания своих предков, она чувствовала себя гораздо лучше.

Как правило, в травматологическом отделении было довольно тихо. И поэтому появление этого взвинченного крикливого старика вызвало изрядные волнения. Откинув занавеску, Беверли вошла в бокс, где санитары уже успели снять с больного его коричневый войлочный халат или плащ. Но старик сопротивлялся, и санитары были вынуждены оставить его связанным. Его джинсы и клетчатую рубашку пришлось разрезать.

Нэнси Худ, старшая медсестра отделения, сказала, что это не имело никакого значения, потому что его рубашка все равно была непоправимо испорчена: на кармане была пришита бесформенная заплата из другого материала.

– Он когда-то порвал рубашку и пришил сюда этот клок. Если вас интересует мое мнение, это была никудышная работа.

– Нет, – возразил один из санитаров, разглядывая рубашку. – Сюда ничего не пришивалось, это один кусок ткани. Очень странно, но кусок не подходит потому, что одна сторона у него куда больше другой…

– Так или иначе, но он этого не заметит, – констатировала Нэнси Худ, бросив погубленную рубашку на пол. – Вы хотите попытаться обследовать его? – обратилась она к Цоси.