Шрифт:
– Это рождественский сюрприз, Тайлер. Встань-ка в очередь.
– Мы идем к кассе, которая, как всегда в предпраздничные дни, перегружена; в наших поношенных нарядах, извлеченных из моего старого шкафа, где они хранились с былых панковских дней, мы смотримся на удивление естественно – Тайлер в старой кожаной куртке, купленной мной в Мюнхене, и я – в ветхих рубашках одна поверх другой и джинсах.
Снаружи, разумеется, дождь.
В машине Тайлера, едущей по Бернсайд-Авеню в направлении дома, я пытаюсь рассказать Тайлеру Дегову историю о конце света в супермаркете «Боне».
– У меня есть друг в Палм-Спрингс. Он говорит, что, когда сработают сирены воздушной тревоги, первым делом люди кинутся за свечами.
– Ну – и?
– Я думаю, поэтому-то люди и косились на нас в супермаркете. Удивлялись, что не слышно сирен.
– М-м-м-м. И за консервами, – отвечает он, поглощенный номером «Вэнити фейр» (за рулем – я). – Как ты считаешь, стоит мне осветлить волосы?
– Ты пользуешься алюминиевыми кастрюлями и сковородками, а, Энди? – заводя в гостиной напольные часы, спрашивает отец. – Выбрось их, слышишь. Алюминий на кухне – прямой путь к болезни Альцгеймера.
Два года назад у отца случился удар. Не очень тяжелый, но неделю он не мог двигать правой рукой, а теперь вынужден принимать лекарство, которое имеет побочный эффект – препятствует работе слезных желез – он не может плакать. Надо сказать, что это испытание напугало его, и он изменил образ жизни. Особенно все то, что касается еды. До удара он ел, как фермер в поле, нарезая куски красного мяса, напичканного гормонами, антибиотиками и еще бог знает чем. Этому сопутствовали горы картофельного пюре и реки виски. Теперь, к большому облегчению матери, он ест курятину и овощи, частенько заглядывает в магазины экологически чистых продуктов и повесил на кухне полочку с витаминами, отчего на кухне пахнет аптекой.
Подобно мистеру Макартуру, отец слишком поздно обратил внимание на свое тело. Первый звонок, напомнивший о смерти, – удар – отвратил его от кулинарных мифов, порожденных железнодорожными рабочими, скотоводами, а также нефтехимическими и фармацевтическими фирмами. Но опять же – лучше поздно, чем никогда.
– Нет, пап. Никакого алюминия.
ПЛАТА ЗА БРАК:
цена семейной жизни, когда прикольные ребята становятся занудами: «Спасибо за приглашение, но мы с Норин собирались полистать каталог «Икеа», а позже посмотреть "Магазин на диване"».
– Хорошо-хорошо. – Повернувшись, он смотрит в телевизор в другом конце комнаты, и, глядя на толпу рассерженных молодых людей, протестующих где-то против чего-то, пренебрежительно бурчит:
– Вы только посмотрите на этих парней. Неужели никто из них не работает? Подыщите им какое-нибудь занятие. Покажите по спутниковому каналу видеоклипы – да что угодно – только займите их. Бог ты мой! – Отец, подобно Маргарет, бывшей коллеге Дега, не верит, что люди способны с пользой проводить свободное время.
Потом Тайлер сбегает, увильнув от ужина, оставив меня, мать, отца, четыре перемены блюд и легко предсказуемое напряжение.
– Мам, не хочу я никаких подарков на Рождество. Не хочу обрастать вещами в своей жизни.
– Рождество без подарков? С ума сошел! Ты что, у себя там на солнце перегрелся?
УТИ-ПУТИ-ВЕЧЕРИНКА:
смотрины грудного младенца – традиция, которую сквайры решительно изменили, приглашая, вопреки обычаю, не только женщин, но и мужчин. Подарок семейной пары вдвое дороже, чем одинокого гостя. Тем самым стоимость подарка поднимается до стандарта эры Эйзенхауэра.
Позже, в отсутствие большинства своих детей, мой сентименальный отец слоняется по пустым комнатам дома, словно танкер, пробивший корпус собственным якорем, в поисках порта – места, где мог бы заварить рану. Наконец он решает сложить чулки возле камина. В чулок Тайлера он кладет подарки, покупка которых каждый год доставляет ему огромное удовольствие: крошечные бутылочки с жидкостью для полоскания рта, японские апельсины, арахис в сахаре, штопоры, лотерейные билеты. Когда же дело доходит до моего чулка, он просит меня выйти из комнаты, хотя, я знаю, любит мое общество. Теперь я скитаюсь по дому, слишком большому для нескольких человек. Даже елка, наряженная в этом году скорее по привычке, не приносит радости.
Телефон мне не друг; Портленд будто вымер. Друзья либо женились – и теперь пребывают в депрессии; либо не женились – и тоже погружены в депрессию; либо, спасаясь от скуки и депрессии, убежали из города. Некоторые купили дома, а это – в том, что касается индивидуальности, – подобно поцелую смерти; известие о покупке дома – все равно что признание того, что люди обезличились. Можно сразу многое предположить: что они застряли на ненавистной работе; что они на мели; каждый вечер смотрят видеофильмы; что у них килограммов семь лишнего веса; что они больше не прислушиваются к новым идеям. Все это подавляет. Хуже всего то, что этим людям даже не нравятся их дома. Лишь изредка, воображая, что им удалось подняться, они чувствуют себя счастливыми.