— Ах, — воскликнул Каллист. — Он не любит ее. А я, я бы оставил ей свободу: в любви мы всегда свободны выбирать, и каждодневно мы подтверждаем свой выбор. Каждодневно пополняется сокровищница наших радостей: завтра мы богаче, чем были вчера. Еще неделя, и он не застал бы нас здесь. Что за причина его приезда?

— Шутка журналиста, — ответила Фелисите. — Видишь ли, опера, на успех которой он рассчитывал, с треском провалилась. А тут еще Клод Виньон заявил в фойе театра: «Невесело разом потерять и репутацию и любовницу». Никто еще так не задевал его тщеславия. Любовь, покоящаяся на низких чувствах, не знает жалости. Я пыталась расспросить его, но кто может разгадать такую неискреннюю, лживую натуру? Он производит впечатление человека уставшего, ему надоела и его бедность, и его любовь, — словом, вся жизнь опротивела. Он сожалеет, что его связь с маркизой получила такую широкую огласку, и, говоря со мной о былом своем счастье, сложил целую жалобную поэму, но она, пожалуй, слишком тонка, чтобы быть правдивой. Уверена, что он хотел выведать у меня тайну вашей любви, он надеялся, что. слушая его лесть, я от радости выболтаю все.

— Ну и что же? — спросил Каллист, глядя на Беатрису и на Конти, которые медленно прохаживались вдоль аллеи, и уже не слушая Фелисите.

Из осторожности Камилл держалась выжидательной тактики, она не выдала тайны Каллиста и Беатрисы. Музыкант мог провести любого, и поэтому мадемуазель де Туш заклинала юношу не доверять Конти.

— Дорогое мое дитя, — начала она, — сейчас наступила для тебя самая критическая минута; тут требуется осторожность, ловкость, — но в этом ты, увы, не слишком силен, не тебе разгадать игру самого хитрого человека на свете, а я ничем больше не могу тебе помочь.

Колокол прозвонил к обеду. Конти предложил руку Фелисите, Беатриса пошла вместе с Каллистом. Камилл с умыслом пропустила маркизу вперед, и та, взглянув на юного бретонца, быстро приложила палец к губам, давая тем самым понять своему возлюбленному, что он должен быть нем как могила. Во время обеда Конти был на редкость весел, — быть может, он надеялся таким образом скрыть свои подозрения и проникнуть в тайны г-жи де Рошфид, которая весьма неискусно играла свою роль. Если бы она просто кокетничала с Каллистом, ей удалось бы обмануть Конти, но она любила — и выдала себя. Хитрый музыкант, в расчеты которого отнюдь не входило стеснять маркизу, делал вид, что не замечает ее смущения. За десертом он перевел разговор на женщин и стал превозносить благородство их чувств.

— Женщина, которая готова покинуть нас, когда мы благоденствуем, приносит себя в жертву мужчине, когда на него обрушиваются беды, — разглагольствовал он. — Женщина гораздо выше мужчины, ибо она постояннее нас; только будучи жестоко оскорбленной, она решится оставить своего первого возлюбленного; она дорожит первым чувством, как своей честью, вторая любовная связь покроет ее позором... — и т. д. и т. п.

Он прочитал великолепную мораль, он воскурял фимиам пред алтарем, а на этом алтаре исходило кровью женское сердце, пронзенное тысячью стрел. Только Беатриса и Фелисите понимали ядовитые намеки, которые Конти бросал без промаха среди самых безудержных похвал. Минутами обе краснели, но вынуждены были сдерживать свое негодование; после обеда дамы взялись за руки, поднялись на половину Камилла, не сговариваясь, и прошли в большую гостиную; света еще не зажигали, здесь они могли переговорить с глазу на глаз.

— Я не могу больше позволить ему топтать меня, я не могу допустить, чтобы он был прав, а я виновата, — начала вполголоса Беатриса. — Каторжник, прикованный цепью к другому каторжнику, вынужден всюду следовать за своим товарищем по несчастью. Я пропала, я должна вернуться на каторгу любви. И это вы, вы в этом виноваты! От вас зависело, чтобы он приехал днем позже или днем раньше. Здесь во всем блеске развернулся ваш адский талант сочинителя; возмездие совершено, и лучшую развязку трудно придумать.

— Я действительно сказала вам, что напишу Конти, но написать ему... нет! На это я не способна, — воскликнула Фелисите. — Ты страдаешь, и я прощаю тебя.

— Что станется с Каллистом? — сочувственно произнесла маркиза с великолепной наивностью самоуверенной женщины,

— Значит, Конти вас увозит? — осведомилась Фелисите.

— А-а, вы надеетесь восторжествовать надо мной? — вскричала Беатриса.

Эти страшные слова с трудом слетели с искривленных гневом губ, лицо ее исказилось, а Фелисите пыталась скрыть свою радость, притворяясь, что она с грустью слушает признания Беатрисы; но слишком уж ярко блестели ее глаза, чтобы можно было поверить этой печали. Беатрису нельзя было обмануть ужимками фальшивой скорби! Подруги уселись на тот самый диван, где они разыграли за эти три недели не одну комедию и где теперь началась скрытая трагедия подавляемых страстей. При свете внесенной лампы они в последний раз зорко взглянули друг на друга и поняли, что их разделяет глубочайшая ненависть.

— Каллист достанется тебе, — сказала Беатриса, глядя в сияющие глаза подруги, — но я царствую в его сердце, и помни, что ни одна женщина в мире не займет там моего места.

На это смелое заявление Фелисите ответила знаменитыми словами племянницы кардинала Мазарини, обращенными к Людовику XIV: «Ты царствуешь, ты любишь и все-таки уходишь?» Мадемуазель де Туш произнесла эти слова с такой неподражаемой иронией, что Беатриса почувствовала себя уязвленной.

Среди этой жаркой схватки ни Беатриса, ни Фелисите не заметили отсутствия мужчин. Музыкант остался за столом, он попросил своего юного соперника поддержать компанию и распить с ним бутылку шампанского.

— Мне нужно с вами побеседовать, — заявил Конти, чтобы пресечь возможные возражения Каллиста.

В этих обстоятельствах наш бретонец вынужден был согласиться на его требование.

— Так вот, мой милый, — вкрадчиво начал музыкант, после того как бедный Каллист осушил два бокала шампанского подряд, — мы с вами мужчины, и мы можем поговорить откровенно, по-мужски. Я приехал в Туш вовсе не потому, что в чем-либо подозреваю маркизу. Беатриса обожает меня, — добавил он, фатовски махнув рукой. — Но я не люблю ее, я примчался сюда вовсе не затем, чтобы похитить ее, а чтобы порвать с ней, однако я хочу, чтобы ее честь не пострадала от нашего разрыва. Вы молоды, вы не знаете еще, как полезно и необходимо принять на себя роль жертвы, когда чувствуешь, что ты палач. Бросая женщину, молодые люди мечут гром и молнии, устраивают страшный шум; они не умеют скрыть своего презрения и в конце концов вызывают ненависть к себе; но умные люди ведут себя так, как будто женщина прогоняет их; напустив на себя смиренный, жалкий вид, вы оставите на долю женщины раскаяние и сладостное чувство превосходства. От немилости божества никто не умирает, но поверженный кумир не может воспрянуть. К счастью для вас, вы еще не знаете, как связывают мужчин по рукам и ногам их вздорные клятвы, которые женщины по недомыслию принимают за чистую монету, забывая, что любовный кодекс обязывает нас добровольно лезть в петлю, чтобы заполнить чем-нибудь часы блаженства! В эти-то часы любовники и клянутся в вечной верности! Если вы заводите интрижку с дамой, вежливость требует, чтобы вы не забыли сказать о вашем желании провести с нею всю свою жизнь: делайте вид, что вы с нетерпением ждете смерти ее мужа, тогда как на самом деле желаете ему долгих лет отменного здоровья. А если муж умрет, всегда найдется провинциалка, упрямица, дурочка или озорница, которая прискачет к вам и заявит: «Вот и я, наконец-то мы свободны!» Глупости! Никто из нас не свободен. Остывшее ядро вдруг взрывается и сражает нас в тот момент, когда мы гордимся прочностью нашего счастья. Я понял — вы влюблены в Беатрису, и я оставил ее в Туше, я знал, что она, не рискуя уронить себя, будет принимать ваши ухаживания хотя бы для того, чтобы подразнить нашего обожаемого ангела Камилла Мопена. Итак, мой дражайший, любите Беатрису, окажите мне эту услугу, мне нужно, чтобы она, жестокая, покинула меня. Меня страшат ее гордость и ее добродетели. При всем моем добром желании, нам с вами все же потребуется время, чтобы по всем правилам протанцевать фигуру кадрили «дама меняет кавалера». Но в таких случаях кто-нибудь должен же начать. Вот только что, час назад, в саду я намекнул Беатрисе, что я знаю все, и поздравил ее с новым счастьем. Ну и рассердилась же она! Как раз сейчас я безумно влюблен в самую прекрасную, в самую молодую певицу нашей Оперы, в мадемуазель Фалькон, и собираюсь на ней жениться! Да, да, жениться! Приезжайте в Париж, вы сами убедитесь, что я сменил маркизу на настоящую королеву!