От Каллиста к Беатрисе

«Сударыня, я любил Вас еще тогда, когда Вы были для меня только мечтой; судите же сами, какой силы достигла моя любовь при виде Вас. Действительность превзошла самые смелые мечты. И я в отчаянии, ибо, сказав Вам, что Вы прекрасны, я ничего не смогу добавить к тому, что Вы уже давно знаете сами; добавлю одно — Ваша красота, быть может, еще никогда не пробуждала ни в ком таких чувств, какие пробудила она во мне. Вы не только прекрасны, Вы прекрасны на тысячи ладов; думая о Вас денно и нощно, я изучил вас, я проник в тайны Вашей души и Вашего сердца, постиг неоцененные тонкости Вашего характера. Да и понимал ли Вас кто-нибудь когда-либо? Вас, столь достойную обожания и поклонения? Так знайте же, каждое Ваше достоинство находит родственный отклик в моем сердце: Вы так же горды, как и я сам, благородство Ваших взглядов, изящество Вашей осанки, грация Ваших движений, все в Вас находится в чудесной гармонии с мыслями, с сокровенными стремлениями Вашей души, и, разгадав их, я имею смелость полагать, что достоин Вас. Если бы я не стал в течение этих нескольких дней Вашим вторым «я», разве осмелился бы я писать Вам о себе? Читать мое письмо будет актом эгоизма с Вашей стороны, ибо речь здесь идет о Вас самой, а не о Каллисте. Чтобы написать Вам, Беатриса, я смирил свои двадцать лет, посягнул на самого себя, любовь состарила мою мысль, или, быть может, она постарела по Вашей милости за эту неделю мучительных, чудовищных страданий, которые Вы причинили мне, — впрочем, помимо своей воли. Не считайте же меня одним из тех заурядных воздыхателей, которых Вы совершенно справедливо высмеиваете. Не велика заслуга полюбить молодую, прекрасную, умную, благородную женщину! Увы, я и не мечтаю даже чем-нибудь заслужить Вас. Что я для Вас? Дитя, которого влечет к себе блеск красоты и величье души, подобно тому как влечет мотылька к яркому огню. Я знаю, Вы растопчете цветы моей души, но я буду бесконечно, безмерно счастлив, чувствуя, как Ваши прелестные ножки топчут мою душу. Безграничная преданность, беспредельная вера, пламенная любовь, все эти богатства любящего и искреннего сердца — ничто; они нужны тому, кто страстно любит, но они бессильны вызвать ответную любовь. Минутами мне кажется даже, что мраморный кумир и тот потеплел бы от такого пламенного поклонения, но нет, когда я встречаю Ваш суровый и холодный взгляд, я сам леденею. Моя любовь немеет перед Вашим презрением. Почему? Не может же быть Ваша ненависть ко мне сильнее моей любви к Вам, так почему же более слабое чувство должно взять верх над чувством более сильным? Я любил Фелисите всеми силами своего сердца: увидев Вас, я забыл ее в один день, в одну минуту. Она была заблуждением, а Вы, — Вы истина. Вы разрушили, сами того не зная, мое счастье, и я не прошу у Вас ничего взамен. Я любил Фелисите, не питая никаких надежд, и Вас также я люблю безнадежно: ничто не изменилось, кроме самого божества. Я был идолопоклонником, а стал христианином — вот и все. Однако благодаря Вам я знаю теперь, что любить — это самое высшее счастье, только после него поставлю я счастье быть любимым. По утверждению Камилла, любить на короткий срок — значит, не любить совсем; любовь, которая не растет с каждым днем, что это за мелкое и жалкое чувство! Для того чтобы расти, любовь должна верить, что ей несть конца, а Фелисите предчувствовала закат нашего солнца. При виде Вас я понял правоту ее слов, против которых я восставал со всей силой моей юности, со всем неистовством моих желаний, со всем неумолимым деспотизмом моих двадцати лет. Я плакал, и несравненная Фелисите плакала вместе со мной. Вас я могу любить на земле и на небесах, как любят самого господа бога. Если бы Вы любили меня, Вам незачем было бы приводить те соображения, которыми Фелисите старалась умерить мой пыл. Мы оба молоды, у нас у обоих сильные крылья, и мы оба можем воспарить под самый небосвод, не боясь бури, которая страшила эту орлицу. Но что я говорю?

Я унесся слишком далеко от скромных моих желаний! Вы не будете больше верить покорности, терпению, безмолвному поклонению, которое вот этими самыми строками я молил не оскорблять без нужды. Я знаю, Беатриса, что Вы не можете меня любить, не уронив себя в своем собственном мнении. Поэтому я не прошу у Вас взаимности. Как-то Фелисите говорила по поводу своего имени, что имена имеют свою судьбу. И я почувствовал это, я понял, что Ваше имя станет моей судьбой, когда я услышал его на герандской дамбе, у берега океана... Вы пройдете через мою жизнь, как Беатриче прошла через жизнь Данте. Я готов положить свое сердце к подножью белоснежной, мстительной, ревнивой и безжалостной статуи. Вам заказано любить меня; Вы перемучаетесь всеми муками, Вы будете обмануты, унижены, несчастны; в Вас живет демон гордыни, это он приковал Вас к колонне храма; посмей Вы сотрясти его стены, Вы, подобно Самсону, погибнете под развалинами. Всего этого я не видел, моя любовь слепа, совсем слепа; но мне сказала об этом Фелисите. Это догадка ее ума, а не моего: мой ум молчит, когда дело касается Вас. Кровь бьет из глубин моего сердца, подымается, затемняя мой разум, лишая меня силы, сковывая мой язык, сгибая перед Вами мои ослабевшие колени. Я могу только одно — обожать Вас, что бы Вы ни делали. Камилл называет Ваше решение упрямством, а я, я встал на Вашу защиту, и я считаю, что оно продиктовано добродетелью. От этого Вы становитесь еще прекраснее в моих глазах. Я знаю свою участь: велика бретонская гордыня, но ведь и для Вас гордость — высшая женская добродетель. Итак, дорогая Беатриса, будьте добры ко мне, утешьте меня. Когда жертву вели на заклание, ее украшали цветами; я заслужил цветы милосердия, жертвенные песни. Разве я — не лучшее доказательство Вашего величия, и разве не вознесли Вас еще выше крылья моей любви, которая отвергнута вопреки ее искренности, вопреки ее неугасимому огню? Спросите у Фелисите, как я вел себя, когда она объявила мне, что любит Клода Виньона. Уста мои сомкнулись, я страдал молча. И, уж конечно, ради Вас я обрету еще больше сил, если только Вы не повергнете меня в отчаяние, если оцените мой героизм. Одно-единственное слово хвалы или одобрения, и я перенесу самые тяжкие муки. А если Вы замкнетесь в ледяное молчание, если будете по-прежнему дарить меня смертоносным презрением, я решу, что, чего доброго, Вы боитесь меня. Ах, будьте же со мной такой, какая Вы на самом деле, — очаровательной, веселой, остроумной, любящей. Говорите мне о Дженаро, как Фелисите говорила со мной о Клоде. Мною движет только любовь, ничто во мне не может стать опасным для Вас, я буду вести себя с Вами так, как будто вовсе и не люблю Вас. Неужели же Вы отвергнете мольбу столь робкого чувства, неужели оттолкнете бедного юношу, который просит как единственной милости, чтобы его озарил Ваш свет, согрели лучи Вашего солнца. Того, кого Вы любите, Вы можете видеть всегда, а в распоряжении бедного Каллиста всего несколько дней: ведь скоро Вы покинете наши края. Итак, завтра я снова явлюсь в Туш. Неужели Вы откажетесь принять мою руку и отправиться со мной к берегам Круазика и в местечко Батц? Если Вы не пойдете, это будет достаточно ясным ответом, и Каллист поймет его».

От Беатрисы к Каллисту

«Вы благородное дитя, но Вы только дитя. Вы всем обязаны Камиллу, которая обожает Вас. Вы не найдете во мне тех совершенств, которые отличают ее, ни того счастья, которое она Вам так щедро дает. Что бы Вы ни говорили, — она молода, а стара я; сердце ее полно чудесных сокровищ, а мое пусто, она предана Вам, чего Вы не можете оценить в полной мере; в ней нет и тени эгоизма, она живет только Вами; а я исполнена сомнений, я вовлекла бы Вас в орбиту скучной, неблагородной жизни, жизни, которая испорчена совершенной ранее ошибкой. Фелисите свободна, она может жить так, как хочется, а я раба. Наконец, Вы забываете, что я люблю и любима. То положение, в каком я нахожусь, обязывает меня защищать себя от всяких проявлений чувств. Любить меня или говорить о своей любви ко мне — оскорбление со стороны мужчины. Ведь новая моя ошибка поставила бы меня на одну ступень с самыми низкими созданиями моего пола! Вы молоды, Вы деликатны, как же Вы вынуждаете меня говорить Вам такие вещи, — ведь, выходя из сердца, они оставляют в нем кровавый след. Я предпочла разрыв, непоправимое несчастье — стыду медленной, каждодневной лжи, предпочла погубить себя, чтобы остаться честной; и в глазах большинства людей, уважением коих я дорожу, я стою еще достаточно высоко; однако один ложный шаг, и я упаду, и упаду еще несколькими ступенями ниже. Свет не отказывает в снисхождении тому, кто хотя бы постоянством может прикрыть, как покровом, беззаконность своего счастья; но свет беспощаден к пороку, ставшему привычкой. Я не презираю Вас, не испытываю к Вам гнева, — видите, я отвечаю Вам просто и искренне. Вы молоды. Вы не знаете света, Вас увлекает фантазия, и вы не способны, как и все чистые люди, черпать рассудительность в том опыте, который дается несчастьем. Скажу больше. Я была бы самой униженной в мире женщиной, я испытала бы тысячу терзаний, я была бы оставлена друзьями и близкими, наконец, все отвернулись бы от меня, — все это, багодарение богу, не так и не будет так, — но, если бы свершилась месть небес, свет никогда бы больше не увидел меня. Да, у меня хватит силы убить мужчину, который осмелится заговорить со мной о любви, если только в таком моем положении мужчина посмеет приблизиться ко мне. Теперь Вы знаете самую суть моих мыслей. Быть может, я должна быть благодарна Вам за Ваше письмо. После этого письма, и особенно после моего ответа, я могу чувствовать себя в Туше, даже в Вашем присутствии, вполне свободной, могу стать сама собой — такою, какой Вы хотите меня видеть. Не буду говорить, в каком нелепом и горестном положении очутилась бы я, если бы мой взор переставал выражать те чувства, на которые Вы жалуетесь. Вторично похитить друга у Камилла — да это доказательство бессилия, на которое ни одна женщина вторично не пойдет. Люби я Вас безумно, до ослепления, забудь я все, — я все время видела бы перед собою Фелисите! Любовь ее к Вам — такая преграда, какую не преодолеть ни на каких крыльях, даже на крыльях ангела: только демон не отступил бы перед столь гнусной изменой. На это, дитя мое, имеются тысячи соображений и причин; благородные и тонко чувствующие женщины берегут их про себя, да, впрочем, мужчины не понимают в этом ровно ничего, — я имею в виду и Вас, хотя в данном случае Вы больше напоминаете нас, женщин.

Наконец, у вас есть мать, которая являет Вам пример, какою должна быть женщина: она чиста и непорочна, она выполнила свое благородное предназначение. Я знаю о ней немного, но и этого достаточно, чтобы на глазах моих выступили слезы, а в глубине сердца шевельнулась зависть. И я могла быть такой же! И такой, Каллист, должна быть Ваша жена, и такой должна быть Ваша жизнь. Я не буду больше с насмешкой и злобой отсылать Вас к этой девочке Кергаруэт, которая наскучит Вам в течение месяца, — нет, Ваша жена должна быть достойна Вас. Если бы я стала Вашей, я испортила бы Вам всю жизнь. Вам не хватило бы веры, постоянства, или же Вы решили бы посвятить мне всего себя, все свое существование: скажу Вам с полной искренностью, я бы взяла его, я увела бы Вас на край света, далеко от людей; я сделала бы Вас несчастным, я ревнива, я делаю из мухи слона, я впадаю в отчаяние перед лицом неприятностей, с которыми мирятся другие женщины; даже мысли, иные беспощадные мысли, хотя они исходили бы от меня самой, а не от вас, ранили бы меня смертельно. Когда на десятом году счастья мужчина не так почтителен и не так чуток, как накануне того дня, когда он выпрашивал нашей милости, — он отвратителен, он унижает меня в моих собственных глазах: такой любовник уже не Амадис и не Кир моих мечтаний. В наши дни чистая любовь — это сказка, и в Вас, если Вам угодно знать, говорит самолюбие мужчины, не уверенного в развязке. Мне не сорок лет, я еще не научилась сгибать свою гордость под тяжестью жизненных испытаний, я не умею любить униженной, смиренной любовью, наконец, у меня, как у всех молодых женщин, несносный нрав. Я не могу отвечать за свое настроение, а что касается моего, как Вы говорите, очарования — оно лишь внешность. Быть может, я еще недостаточно страдала и не обладаю тем даром всепрощения и смиренной нежности, который дается нам жестокими изменами мужчин. Счастью свойственна дерзость, и я дерзка.

Фелисите всю жизнь будет Вам преданной рабой, а я была бы безрассудным деспотом. К тому же она ниспослана Вам ангелом-хранителем, чтобы быть с Вами до того времени, когда Вы вступите на предназначенный путь, который, не сомневаюсь, сумеете пройти достойно. Я хорошо знаю Фелисите, нежность ее неистощима; возможно, ей неведомы кое-какие чары нашего пола, но она наделена в высшей степени той плодотворной силой, тем даром постоянства и той благородной самоотверженностью, которые заставляют забыть все. Она устроит Ваш брак, хотя и будет испытывать при этом жесточайшие муки; она сумеет найти для Вас другую, свободную Беатрису, если только именно Беатриса отвечает Вашему идеалу, Вашим заветным мечтам о женщине; Фелисите устранит все трудности, стоящие на Вашем пути. Продав клочок земли, которым она владеет в Париже, она сможет выкупить Ваши бретонские владения, она сделает Вас своим наследником; уже сейчас она ведь усыновила Вас. А что я могу сделать для Вашего счастья! Увы, ничего. Не изменяйте же вечной любви, которая изливается в материнских заботах. Я считаю, что Фелисите — счастливица!.. Восхищение, которое внушает Вам несчастная Беатриса, не такой уж большой грех, и женщины в возрасте Камилла полны снисхождения к подобным пустякам. Когда они уверены в том, что любимы, они прощают мимолетную неверность ради постоянства; более того, торжествовать над молодыми соперницами — для них подлинное блаженство. Фелисите, конечно, выше прочих женщин: мои слова отнюдь не относятся к ней, — я сказала об этом только затем, чтобы успокоить Вашу совесть. Я хорошо изучила Фелисите; в моих глазах — это величайший талант нашего времени. Она умна и добра — два качества, почти несовместимые в женщине; она великодушна и проста — еще два высоких достоинства, которые редко встречаются в одном человеке. В ее сердце я вижу надежные сокровища; Данте создал как будто для нее в своем «Раю» прекрасную строфу о вечном счастье, кончающуюся словами: «Senza brama sicura ricchezza!» [46] Помните, она поясняла их нам как-то вечером?

Она говорила со мной о себе, она рассказала мне о своей жизни, она призналась, что любовь, эта цель наших помыслов и мечтаний, всегда бежала ее, и я ответила, что, на мой взгляд, ее слова доказывают, какие беды грозят людям, стремящимся к нечеловеческому совершенству. Вы именно та ангельская душа, которой трудно найти достойную пару. А Фелисите, мое дорогое дитя, отвратит от Вас угрозу одиночества: она найдет Вам, — пусть даже ценою своей собственной жизни, — ту женщину, с которой Вы будете счастливы в супружестве.

Протягиваю Вам руку, как друг, и рассчитываю не на Ваше сердце, а на Ваш разум, и, верю, он поможет нам стать братом и сестрой. Закончим на этом нашу переписку. Признайтесь, что достаточно нелепо слать друг другу письма из Туша в Геранду.