И вот, в полном изнеможении, посвящаемый рухнул на пол. Жрец тоже устал – он тяжело дышал, утирая пот со лба. И улыбался с оттенком гордости – получилось-таки! Нефритовый император должен быть доволен…

Го Шу почтительно приветствовал жреца, и тот сразу оживился, обратился к даосу, не чинясь, как к равному и своему.

Го Шу говорил долго, изредка кланяясь, но консул свел его многоглаголание к простому переводу:

– Проводника просит философ, – сказал Публий. – И правильно – прямая дорога для нас опасна, лучше пойти глухой окольной тропой…

– Согласен, – кивнул Лобанов и поинтересовался: – Как чувствуешь себя, сиятельный?

– Слабость, – честно признался консул, – так что воин из меня никудышный. Пока. Но хворь ушла – дышится легко, нет противной мути в голове… Век буду обязан нашему доктору!

«Наш доктор» в это время скромно стоял у консула за спиной. Он весело фыркнул и сказал:

– Выздоровеете – и забудете! Да и ни к чему помнить о болезни, даже о лечении вспоминать не надо. Держите настрой только на здоровье, чтобы тело слушалось духа.

Тут Го Шу залопотал изысканные благодарности, и Сергий понял, что переговоры прошли успешно. Жрец вызвал пожилого служителя в чиненом-перечиненом халате, и сказал, что это Сюнь Синь, всю жизнь проведший в горах, знающий все тропки.

– Ступайте за ним, – заключил жрец, – и проскользнете незаметной тенью, спуститесь с гор, как тающий туман…

Жрец хотел дать свое благословение, но тут начались события. Дверь в храм с грохотом распахнулась, и внутрь ввалились вооруженные молодцы не то в чалмах, не то в шлемах. Кто-то за их спинами прокричал команду нетерпеливо и зло. Сергий узнал голос Орода и мгновенно выхватил меч. Го Шу застонал в отчаянии, И Ван запричитал: «О, Амитофу! О, Амитофу!» Преторианцы выстроились в ряд, с левого фланга встали ликторы, с правого – бравые сыновья Чжугэ Ляна.

Еще мгновенье, и скрестились бы мечи, и пролилась бы кровь, но тут главный жрец бросился между правыми и виноватыми, убегающими и догоняющими, вздымая руки и гневно крича.

Знающих язык рядом с Сергием не оказалось, да и время было не то, чтобы заниматься переводами, поэтому смысл отповеди остался для него неясным. Зато напавшие, дрогнув, опустили клинки. Злобные оскалы сменились выражениями неуверенности.

Сергий, напряженный и сконцентрированный, четко различил в воинстве Орода две силы, равнодействующей которых выступал парфянин. «Головорезики» находились в меньшинстве и не слишком прислушивались к речениям жреца, а вот воины-ханьцы, коих было побольше, даже рты пораскрывали, внимая даосу.

Жрец воздел руки, совершая угрожающие пассы, толкуя о наказании за грехи, нагоняя волну ужаса и пробуждая в загрубелых душах покаяние.

Сергий и сам застыл соляным столбом, боясь малейшим движением разрушить нагнетаемые чары. А чары действовали – у воинов расслаблялись лица, с них сходили маски ожесточения, опускались руки, клонились головы.

Неизвестно, чем бы все кончилось, но тут через толпу протолкался разъяренный Ород – и с ходу заколол жреца. Хрип и бульканье были слышны на весь храм. И начался ад.

Воины-ханьцы взревели как один и набросились на «головорезиков». Рубящие и колющие удары их мечей и секир сеяли смерть направо и налево. Разбойники после секундного замешательства дали отпор. Под гулкими сводами храма крики и вопли, лязг оружия и глухие звуки падения усиливались множественными эхо и теснились, угнетая слух.

Искандер и Сергий одновременно бросились на Орода, но Тиндариду помешало мертвое тело жреца, а Лобанов поскользнулся в луже крови. А вот новоиспеченный нань не сплоховал – Косой буквально ввинтился в толпу сражающихся и канул среди оскаленных морд и обагренных клинков.

К Сергию подскочили Чжугэ Лян и Сюнь Синь.

– Уходить надо! – выдохнул доктор.

– Уходить, уходить! – пролопотал проводник, и потянул Лобанова за рукав, тыча рукою в темный угол, где обнаружилась дверь.

Жрецы прикрыли их отход, хором выкрикивая священные формулы. Первыми из храма выскочили ликторы и проводник, последними – преторианцы с философами.

За дверью обнаружился дворик, обнесенный высокой каменной стеной. Здесь даосы уединялись для медитации.

Сюнь Синь рысью пересек дворик и проскочил на заднюю часть храма, где сгрудились хозяйственные постройки. Круто свернув к конюшням, проводник замахал руками мальчикам-служкам – те торопливо отворили ворота.

Спешно седлая коней, недовольных тем, что их отрывают от кормушек, беглецы повели скакунов, таща за поводья, и покинули храм через задние ворота, за которыми даосы возделывали огородики.

Сюнь Синь выбрал для себя самую невзрачную лошадь из табуна и даже не потребовал седла – то ли обет давал, то ли привычен был.