— Значит, вам надо выстоять, — сказал сочувственно Ракоци. — Даже если Романовы с Шуйскими сговорятся. Вы ведь не можете оставить царя Федора на их произвол.

Вздох Годунова был достаточно выразительным.

— Да. Это тоже тревожит меня. Царь Федор не разбирает, кто враг ему, а кто друг. Он — увы! — просто кукла.

— Ваша? — осторожно спросил Ракоци.

— В том, что касается связей с чужеземцами, да, — цинично усмехнулся Борис. — Все отдано мне на откуп.

— То есть царь Федор все же прислушивается к вашим советам? — уточнил Ракоци. Он хотел развить свою мысль, но тут в гостиную вплыл большой медный поднос, уставленный блюдами с фаршированными яйцами, икрой, медовыми пряниками и прочими яствами, над которыми возвышались золотой кубок и откупоренная бутыль.

Поставив ношу на низенький столик, Роджер поклонился Борису.

— Есть горячий чай, ваша милость. Если пожелаете, принесут самовар. Есть также и французские вина, которыми нас любезно снабжают британцы. Одно из них перед вами. — Он посмотрел на хозяина: — Не угодно ли вам еще чего-либо, мой господин?

— Нет… пока нет, — сдержанно ответил Ракоци, понимая, что вопрос задан не зря. — Повара постарались на славу. Но, знаешь ли… я хочу, чтобы ты просмотрел кое-какие счета. Те, что лежат на моем рабочем столе в черной сумке.

Если Роджера и встревожило странное поручение, то он выказал это лишь едва заметным движением рыжеватых бровей.

— Разумеется, господин. Еще что-нибудь?

Годунов, недовольно морщась, повернулся спиной к невеже-слуге, державшемуся чуть ли не на равной ноге с тем, кто дает ему кров и пищу. Он плеснул в кубок вина, крякнув, выпил и обратился к закускам.

— И, будь любезен, пошли кого-нибудь к англичанам, — продолжил Ракоци тем же рассеянным тоном. — Мне надо бы переговорить с доктором Лавеллом. Пусть скажут, что я к нему завтра заеду… когда же? да прямо с утра.

Теперь Роджер понял, что произошло нечто весьма неприятное, но снова ничем этого не показал и коротко поклонился.

— Все будет сделано, мой господин.

— Благодарю, — сказал Ракоци с чувством. Он жестом отпустил Роджера и перевел взгляд на гостя. — Сожалею, что супруга моя уехала из дому раньше, чем я был оповещен о вашем визите, и не может приветствовать вас вместе со мной.

Борис помотал рукой в воздухе, дожевывая фаршированное яйцо.

— Ах, Ракоци, вы так и норовите выкинуть что-нибудь этакое, — объявил он сердито. — Держитесь запанибрата со слугами, носитесь со своей благоверной, позволяете ей выезжать. А ведь именно эти замашки и настраивают людей против вас. Ну скажите, что за дело вашей жене до тех, кто к вам ездит? И что за дело тому, кто к вам ездит, до вашей жены? Она ведь взросла на русских хлебах, а вы с ней цацкаетесь как с какой-то полячкой.

— Скорее уж как с итальянкой, — уточнил с легкой иронией Ракоци.

— Вот-вот. Именно это я и имею в виду. — Черные глаза Годунова раздраженно блеснули. — Вы суете всем в нос свой лоск, щеголяете западными манерами, а русскому человеку все это не по нутру. Мы — другие, мы не такие, как вы. Здесь Московия, Ракоци, а не Европа. Зарубите себе на носу: любой наш поступок освящен вековыми традициями, наши действия отнюдь не бессмысленны, как вам это кажется; мы, возможно, и увальни, и, медведи, но отнюдь не варвары и не дикари.

За последние три с половиной тысячи лет Ракоци доводилось слышать такие речи во многих странах и на множестве языков. Он давно научился с терпимостью относиться к подобным вспышкам патриотизма и потому совершенно спокойно заметил:

— Я, конечно, веду себя несколько странно с точки зрения ваших соотечественников, Борис Федорович, но отнюдь не с целью кого-либо этим обидеть. Я таков, каков есть, и не вижу смысла разыгрывать из себя кого-то еще. Ведь, подумайте сами, даже если мне удастся практически досконально перенять все ваши повадки, все равно своим меня тут никто не сочтет. К недовольству добавится лишь насмешливое презрение. А зачем это мне?

Борис озадаченно тряхнул головой и замер, обдумывая услышанное.

— Не знаю даже, что и сказать, — проворчал он, остывая.

Ракоци рассмеялся.

— Скажите, что не оставите без поддержки Ксению с Роджером, и кончим на том.

— Об этом мы, кажется, договорились, — с усмешкой ответил Борис.

— В таком случае я удовлетворен, — заявил Ракоци и широким взмахом руки указал на поднос: — Угощайтесь, Борис Федорович, и попутно обдумайте, когда мне удобнее покинуть Москву.

Борис чуть не подавился куском медового пряника.

— Боже милостивый! Да с какой это стати?

— Не вам бы спрашивать после того, что тут было сказано. Я могу очень быстро собраться и к концу июля уже буду готов, — ответил Ракоци, становясь напротив большого окна и загораживая спиной половину льющегося в гостиную света.

— Но… если вы уедете, все закричат, что слухи были верны, — возразил Годунов, с трудом справляясь с приступом кашля.

— Пусть кричат. Пусть упьются своими сплетнями, своими нелепицами и суевериями. Пусть считают, что я слуга сатаны и изощренный убийца. Поверьте, меня обвиняли и в худшем.