Скэйлз поднялся из-за своего огромного палисандрового стола, что располагался перед стеклянной стеной, на сорок этажей возвышающейся над Мэдисон-авеню. Скэйлз выглядел типичным стареющим плейбоем с Беверли-Хиллз: дочерна загорелый, с зачесанными назад седеющими волосами, щеки и лоб разглажены стараниями пластического хирурга. Он приветливо помахал рукой Домострою:

— Вот это да! Не ожидал увидеть тебя в такой прекрасной форме, — шутливо начал он, — после всех кошмарных слухов, что ползут о тебе.

— Что за кошмарные слухи? — поинтересовался Домострой, изображая на лице широкую улыбку.

— Цыганская жизнь. Полуночное бдение в каких-то трущобах. Дуракавалянье. — Он засмеялся и махнул, предлагая сесть. — Врут или правда?

— Правда, — признал Домострой, усаживаясь. — Это и держит меня в форме.

Скэйлз смахнул в сторону бумаги и облокотился на стол.

— Что я могу сделать для тебя, Домо? — спросил он. — Изваял новый шедевр? Еще одни "Октавы"?

— Не совсем. Я работаю над проектом… вместе с одной особой, — собрав все свое мужество, ответил Домострой.

— Будь осторожен! Я еще не забыл зубодробительные статейки о твоих «тайных» сотрудниках и что это стоило твоей репутации. Но теперь это действительно сотрудничество в музыкальной сфере? — заинтересованно спросил Скэйлз.

— В некотором роде. Не более тех, что были раньше. Но на этот раз мне нужен совет. Это не займет много времени, — добавил он, вспомнив о чудовищных расценках Скэйлза.

— Я весь обратился в слух.

— Ну, понимаешь… мой партнер… и я… интересуемся… каковы наши шансы разыскать Годдара.

Скэйлз поднял брови.

— Годдара? Того самого Годдара?

— Да.

— Зачем?

— Есть веские основания, поверь мне, — сказал Домострой.

— Какого рода? Убийство? Вы можете доказать, что Годдар кого-то прикончил? — с нетерпением спрашивал Скэйлз.

— Нет, но…

— Потому что, если вы не можете, я советую не тратить время зря. — Он помедлил, задумавшись. — На самом деле, даже если вы в состоянии доказать подобную вещь, найти его все же будет не просто. Я как-то занимался одним довольно известным делом, касающимся узника Ливенворта. [8]– Он замолчал, а потом рассказал Домострою очередную из своих излюбленных историй: — Этот человек, начиная с двенадцати лет, около четверти века провел в тюрьме за различные преступления, включая убийство одного сокамерника и нанесение тяжких увечий другому. За решеткой он написал песни в стиле «кантри-энд-вестерн» и послал их некоторым знаменитостям. Те пришли к выводу, что открыли гения, и наняли меня помочь добиться досрочного его освобождения. Вот так, в тридцать семь лет он прибыл в Нэшвилл, где музыкальная общественность встретила его, словно второго Джонни Кэша. [9]

Мелодии его песен, хоть и примитивные, оставляли все же приятное впечатление, чего никак нельзя было сказать о текстах, исполненных презрения к толпе, которую он считал безликой, невежественной, циничной, одним словом — воплощением зла. Парень был убежден, что настоящий мужчина, чтобы сохранить лицо, должен убивать всякого, кто стоит у него поперек дороги. Но поскольку критики носились с ним как с писаной торбой и его появление в Нэшвилле принято было считать культурным событием, то все надеялись, что этот благородный дикарь, этот самородок, умеющий претворять свою агрессию в музыку, станет теперь просто музыкантом, кротким узником клавиатуры, ибо проснувшийся в нем талант, несомненно, очистит его душу. Нечего и говорить, что музыка его, несмотря на преисполненные ненависти тексты, получила, как по команде, самые восторженные отзывы, каких когда-либо вообще удостаивались певцы «кантри-энд-вестерн», и карьера нашего гения началась с головокружительной раскрутки.

Скэйлз откинулся в кресле.

— И вот, — продолжил он, — недели через две после освобождения он зашел в кафе и спросил, где тут туалет. Буфетчик, дваддатидвухлетний парень, спокойный, недавно женившийся, подрабатывавший там неполный день, и, к слову сказать, тоже музыкант, сказал, что у них нет туалета для посетителей. Туалета и вправду не было, но наш самородок ему не поверил и, возможно не желая ударить в грязь лицом перед двумя сопровождавшими его молодыми особами, пырнул юношу ножом, чтобы тот впредь не обманывал. Он его убил и лег на дно. Он умудрился, избегая встреч с полицией, написать еще множество песен и, вероятно войдя в сговор с кем-то из бывших поручителей, опубликовал их под другим именем. Эти песни впоследствии исполняли наши самые яркие звезды, пока газеты не выяснили, кто их автор. Насколько мне известно, он по-прежнему пишет, по-прежнему на свободе, и никто даже представить себе не может, как он теперь выглядит, убил ли он кого-то еще и кто ему помогает. А ведь этот человек — отъявленный негодяй, убийца! Если он может скрываться и тайно писать свою музыку, то что же говорить о Годдаре, у которого "Ноктюрн Рекордз" за спиной! — Скэйлз досадливо посмотрел на Домостроя.

— Так ты считаешь, что розыски Годдара совершенно безнадежны?

— Мне лично так кажется, — кивнул Скэйлз. — По крайней мере, насколько мне известно, для нескольких тысяч пытавшихся отыскать его они закончились ничем.

— Ты хочешь сказать, что у меня нет ни малейшего шанса?

— Именно это я и хочу сказать.

— А как насчет "Ноктюрн Рекордз"? Ведь они работают с ним, правда? Как? Как он передает им свою музыку?

— Возможно, почтой. Начиная с самой первой пресс-конференции, посвященной Годдару, «Ноктюрн» повторяет всем одну и ту же байку: дескать, никто в компании никогда не встречался с Годдаром лично и не знает, кто он и где он. А посему «Ноктюрн» не может раскрыть его секрет, даже если бы очень этого захотел.

— Ты веришь им? — спросил Домострой.

— А какие у меня основания считать, что они лгут?

— Но как же правительство? — не отставал Домострой. — Кто-нибудь из властей должен знать, кто такой Годдар.

— Брось, Домо, — резко осадил его Скэйлз. — Что за дело до него властям? Годдар- рок-певец, а не иностранный правитель инкогнито, не советский шпион и не загулявший цэрэушник!

— Но Годдар получает деньги от «Ноктюрна», правильно? А как же налоги? Разве правительство не требует с него налоги? С меня, когда я сочинял и записывал, еще как требовали — проверяли доходы год за годом! — Домострой уже выходил из себя.