От анализа своего нового состояния меня отвлекло пыхтение Виканы, забирающейся по лестнице.

— Ты зачем сюда забралась? Иди спать, завтра снова в дорогу, и ты должна хорошо выспаться.

— Я не уйду, пока ты меня не простишь!

— За что я тебя должен прощать? — удивленно спросил я.

— Я задавала недостойные вопросы о твоей жене, чем оскорбила тебя.

— С чего ты решила, что я оскорбился? Все, о чем мы с тобой говорили, осталось так далеко в другом мире, что я не знаю, был ли тот мир, или он просто приснился. Во мне нет ни капли обиды или возмущения от твоих вопросов.

— Но ведь ты сказал, что я блондинка, и ушел обиженный.

— Милая девочка, блондинка — это цвет твоих великолепных волос, и только. Другой смысл этого слова остался в другом мире, до которого никогда не дойти. Обиделся я на себя, потому что невольно стал морочить тебе голову, а я отвечаю за тебя перед своей совестью и душой. Это самые строгие судьи для человека. Людской суд может простить и оправдать, а внутренний всегда беспощаден и неподкупен. Внутренний суд знает все, и его не обманешь. Не дай Бог тебе, Викана, судить саму себя. А теперь иди спать.

— Можно я посижу с тобой хотя бы немного?

— Нет, иди спать, — отрезал я, и Викана, засопев, стала спускаться.

После купания в потоке Силы энергии во мне было немерено, и я решил не будить смену, пусть друзья выспятся. Рассвет застал меня на вышке. Величественное светило поднималось над горизонтом и будило мир, наполняя его щебетом птиц и криками животных. Раньше всех проснулся Первый и, увидев меня на вышке, подошел доложиться. Я спустился и обнял шака за плечи, прижав к груди и ласково потрепав по голове, отпустил заниматься делами каравана.

«Вот еще чистая душа, как у Виканы. У шака нет будущего, нет семьи, детей и родителей. Судьба шака — беспросветный труд на хозяина до самой смерти, у него даже нет надежды на счастье. Несмотря на это, он готов, не задумываясь, отдать за меня и так короткую жизнь. Среди шаков не бывает стариков, хозяева убивают раба, ставшего бесполезным, поэтому среди них нет даже сорокалетних».

Караван просыпался, и началась обычная утренняя суета. Я пошел умываться к колодцу, возле которого меня догнал Колин.

— Ты почему не разбудил смену и дежурил всю ночь один? — начал возмущенно хуман.

— Успокойся, все нормально, я — истинный высокородный, и мне не обязательно спать каждый день. Ночью я все равно не заснул бы, а так все выспались.

— Это ты из-за Виканы так возбудился? — стал подшучивать Колин.

— Прекрати говорить ерунду, лучше полей мне на руки, — оборвал я хумана.

За умыванием последовал завтрак, и караван вытянулся на дорогу. Мы так же неспешно, как и вчера, двинулись к горизонту.

— Сколько нам так плестись? — спросил я проводника.

— Еще шесть дней, — был ответ афра.

День в точности повторил вчерашний. В полдень мы остановились на искусственной поляне в джунглях, а после обеда отправились в путь к стоянке в следующей деревне. Вечером караван втянулся за частокол, и нас навестил вождь очередной деревни. Я заплатил ему те же пять империалов, а Первый занялся закупками товаров у женщин.

После ужина Колин не дал мне заступить на дежурство и залез на вышку сам. Я лег на ковер под навесом и, положив голову на седло, занялся сканированием обстановки вокруг стоянки. Рядом со мной легла Викана и спросила разрешения ночевать возле меня.

— Зачем спрашиваешь, ты уже лежишь рядом. Неужели я могу тебя прогнать?

— А вдруг ты не захочешь, чтобы я спала рядом?

— Не говори глупостей, спи лучше!

— Ингар, расскажи мне еще легенду из вашего мира, ну пожалуйста, — заканючила гвельфийка.

— Ты опять рыдать будешь и всех всполошишь.

— Нет, я не буду больше плакать.

— Про что рассказать тебе легенду?

— Про красивую-красивую любовь, — мечтательно произнесла Викана.

— Ладно, будет тебе про любовь, — лукаво произнес я. — Только эта история очень грустная.

— Я люблю грустные истории про любовь. Я, слушая такие истории, даже плачу.

— Ну вот, а обещала не плакать.

— Ингар, я потихонечку буду плакать, никто не услышит.

— Тогда возьми носовой платок, и побольше, — предупредил я. — Это легенда о Ромео и Джульетте.

В школе и на первых курсах института я посещал драмкружок, а потом студенческий театр. В юности у меня были дурные мечты стать актером, но, познакомившись с этой профессией поближе, я эту мечту закопал поглубже. Мне доводилось играть в нескольких спектаклях второстепенные роли. В «Ромео и Джульетте» я играл Меркуцио, в «Гамлете» — Лаэрта. Эти роли мне доставались не за мои выдающиеся таланты, а за умение фехтовать. У меня были серьезные подозрения, что вся моя актерская карьера базировалась лишь на этом умении. В результате многолетнего посещения драмкружка я был хорошо знаком со всеми театральными шедеврами, а «Ромео и Джульетту» практически знал наизусть.