– Чтоб ты на охоте был таким зорким, – поддел Шоно-мэргэн, и весь оставшийся путь багатуры с хохотом задирали друг друга.

Алей молча улыбался, не глядя на них, и улыбка застывала на его лице гипсовой маской. Он никогда прежде не видел Саин-хатун, но четыре года назад он взял ее в жены, и любовь их была взаимной… Алей уже догадался, как вести себя в этом чуждом и невозможном мире: главное – не задумываться, наподобие гусеницы, не считающей при ходьбе свои ноги. Не думай ни о чем – и колени твои уверенно сожмут конские бока, и стрела полетит в цель, и нойоны будут повиноваться царевичу. Так можно было принять невесть откуда возникшую дружбу, но супружеские отношения – это все же нечто большее… Алей вдруг спросил себя, мог бы он жениться на Осени – и едва удержался от нелепой ухмылки. Это было примерно как жениться на сервере. Алей кое-что смыслил в системном администрировании, но явно не столько.

Его хатун вышла из-за кибитки.

Шоно и Ирсубай замолчали.

Алей поднял глаза, моргнул, будто ослепленный, и с трудом проглотил комок в горле. Он ожидал, что Саин окажется красива, как-никак, ханша… Царевна прикрыла глаза узкой ладонью и подняла подбородок.

Она была похожа на Нефертити. На живую юную Нефертити, что ходит по-кошачьи мягко и высоко несет гордую голову на лебединой шее. Ее лицо не было достаточно плоским, а глаза – достаточно узкими, чтобы она считалась красавицей по монгольским канонам. Улаан смутно вспомнил, как наложницы нашептывали ему: некрасивая Саин – ведьма и приворожила господина волшебством. Алей не знал и знать не хотел, что на этот счет думал Улаан. Бюста египетской царицы Улаан не видел.

«И повезло же мне», – ошалело подумал Алей. Саин не искажала своих черт краской, не увязывала волос в двурогую прическу ханши, и даже золота на ней блестело немного. К чему это ей?.. Очарованный, он даже спешиться забыл. Саин, улыбаясь, подошла ближе, подняла по-весеннему прекрасное лицо и положила красивую руку на стремя. Опомнившись, Алей слетел с коня.

Он понимал, что сейчас наваждение рассеется. Это было неизбежно. Весь срок колдовству – несколько мгновений. Жгуче не хотелось прощаться с ним. Но как бы прекрасна ни казалась Саин-хатун издалека, есть то, чего рожденный в двадцатом веке не сможет простить средневековой степнячке.

Саин-хатун обняла мужа и приникла к его груди. Алей склонился над ее макушкой.

И от сердца отлегло. Саин пахла звериной шерстью, раскаленной солнцем выделанной кожей и грубыми сандаловыми притираниями – но вовсе не кислой грязью, чего он боялся. Кошачий дикий запах вовсе не отталкивал. «Экзотика», – подумал Алей и на сей раз не сдержал глупую ухмылку. Все же ему невероятно везло с женщинами.

– Должно быть, я чем-то провинилась перед тобой, господин, – нежным глубоким голосом проговорила Саин, и у Алея по спине скатились щекотные мурашки. – Я прошу прощения. Я забылась от счастья, видя тебя.

Она увлекла его в тень кибитки и усадила на лучшее место, а потом принялась угощать. Алей чувствовал себя пьяным без кумыса. В голове крутилось что-то про топ-моделей мирового уровня, а также про то, что главному герою полагается принцесса. Девушки Саин перешучивались с приятелями Улаана, скоро Ирсубай скрылся за кибиткой вместе с двумя хохотушками. «Не был бы я воином, – говаривал он, – стал бы улигэрчем. Рассказывать сказки я хорошо умею». А впрочем, он обошелся бы и без сказок: длинные глаза, высокие скулы, повадки леопарда – красавец! Ни одна девушка не устоит.

Шоно сосредоточенно набивал желудок, а Ринчин задремал в тени.

Спустя несколько минут Саин придвинулась к плечу Алея и тихо спросила:

– Что ты видел?

Алей вздрогнул. Беспечная истома рассеялась вмиг. Он знал, что Саин заговорит об этом, и знал, как тяжело будет молчать.

– Что ты видел утром, уехав в степь с тремя стрелами? – повторила она.

Алей прикрыл глаза.

– Ничего, – как мог спокойно ответил он.

Это была правда. Мысленно он прибавил: «Утром – ничего. Я видел позже».

– Я знаю, что муж мой – вещий, – втекал ему в уши мелодичный шепот прекрасной степной ведьмы, – я и сама – вещая, но куда мне до тебя, господин. Я вижу, что сердце твое омрачено печалью. Открой мне его, прошу тебя. Я истомилась от беспокойства.

Алей медленно улыбнулся.

– Ты знаешь, что я ничего тебе не скажу.

Саин потупилась.

– Знаю, – сказала она. – Тогда поклянись хотя бы, что не оставишь меня, мой хан.

Улаан вдохнул и выдохнул. «Конечно, не оставлю», – хотел было ответить он, когда неумолимый рассудок словно бы окатил его ведром колотого льда. «Как только я пойму, как попасть отсюда к Реке Имен, – напомнил себе Алей Обережь, – я немедленно заберу Инея и пойду домой. И лучше бы это случилось пораньше».

– Я права! – горько сказала Саин. – Тебе открылось что-то ужасное. Но знай, – глаза ее сузились и бешено засверкали, – даже если ты вздумаешь оставить меня – я тебя не оставлю. Я пойду за тобой куда угодно и приму любую судьбу.

Алей поставил наземь пустую чашу и встал.

– Будет, как ты хочешь, хатун.

Вокруг золотой юрты пылали костры. Хэбтэгулы, ночная стража, почти неразличимые в своих черных доспехах, окружали ее кольцом, сквозь которое не могла проскользнуть и мышь. Неподалеку в ореоле странного слабого свечения высилось Цаган-сульдэ, святое Белое Знамя, окруженное восемью малыми знаменами. Хвосты белых жеребцов, из которых оно было собрано, оживали на глазах, приподнимались и искрились, потрескивая, точно перед большой грозой. Улаан задержал взгляд на знамени, пытаясь понять его волю, но не успел прочесть знаки, видимые ему одному. Нойон, имени которого Улаан не помнил, а лицо едва различил в тенях, сказал царевичу, что великий хан давно ждет его. Кэшиктэны не шелохнулись, когда Улаан миновал их строй, даже зрачки не дрогнули в узких глазах. Острой стрелой, по обычаю, Алей поднял полог в дверном проеме и шагнул через порог золотой юрты.