— «Салат миллионера» я пока не ел, зато ел мякоть найденного на пляже кокосового ореха. Сам расколол его ножом. Если миллионеры, чтобы съесть это, идут в ресторан, значит, они не носят на пляж ножи или настолько ленивы, что вообще не ходят на пляж (что очень похоже на правду).

— Летающих рыб я наверняка увижу завтра. Поплыву на лодке в лагуну вблизи Бо Валлона. Если рыбы полетят, то увижу их из лодки. Если не полетят, надену маску с дыхательной трубкой и увижу, не прячутся ли они в коралловых рифах.

— У меня слишком мало времени, чтобы полететь самолетом или поплыть на пароме на соседний с Маэ остров Ла Диг. Скал на Маэ масса. Подозреваю, что выглядят аналогично. На Ла Диг съезжу как-нибудь потом. Потому что, оказавшись на Сейшелах впервые, сразу начинаешь думать о последующих приездах сюда. Сейшелы — это как секс в первую брачную ночь…

— Вчера после ужина я вышел на пляж, что рядом с отелем. Ты права. Пляж буквально шевелился: шествие крабов по песку. Одна только мысль — как бы не наступить.

Сегодня я ездил на местном автобусе в здешнюю столицу — город Виктория. В любой стране я стараюсь ездить автобусами. Только так, а не в такси, можно встретить настоящих людей. Это самая маленькая в мире столица. Ее можно обойти за час. Маленькая, но здесь проживает четверть населения страны. Виктория напоминает большой базар. Здесь все чем-нибудь да торгуют. Чаще всего сувенирами. Пластмассовыми черепахами, лакированными ракушками, деревянными пальмочками. Сопотский мол со своими киосками «сувениров» — Лувр по сравнению с тем, что можно увидеть здесь. Главная историческая «достопримечательность» — трехметровая башенка с часами на главной площади города. Покрашенное серебристой краской монструазно-кичеватое уродство оказалось полезным, потому что его видно почти с каждой точки города, что значительно облегчает ориентирование на местности и передвижение.

Прогуливаясь, я добрался до заброшенного и всеми забытого кладбища. Утопающее в буйной растительности, оно являло собой своеобразную книгу исторической памяти этих островов. Могилы пиратов, могилы солдат, могилы колонистов, могилы инквизиторов, могилы монахов. Французские, английские, голландские, а еще арабские и азиатские имена на плитах. На одной из них нахожу фамилию Пуаре. Местные говорят, что это не какой-то там «обычный Пуаре». И хоть никто так и не доказал, но вроде бы Пуаре — это фамилия, присвоенная сыну последнего французского короля Людовика XVI. Боровшиеся за «свободу, равенство и братство» революционеры провели через гильотину всю королевскую семью, и лишь младшему сыну Людовика XVI при таинственных обстоятельствах удалось избежать этой бойни, он был спасен добрыми людьми и вывезен из Франции на Сейшелы. Позже, когда он стал взрослым, он взял распространенную фамилию Пуаре и никогда не покидал Сейшелы. До конца жизни он говорил (и в связи с этим его сочли больным неизлечимой психической болезнью), что он последний живущий король Франции. Умер он в бедности, одиноким и всеми забытым. Везде по расколотым могильным плитам бегали огромные ящерицы, хорошо заметные на фоне густого изумрудного мха, расползавшегося по руинам. Не думаю, что было бы приятно оказаться здесь после заката солнца.

Я разговаривал с людьми в Виктории. С нищими, продавцами сувениров, официантками, служащими турбюро. Все они удивительно грустны и разочарованы тем местом, где им приходится жить. Жители рая хотят уехать из него. Лучше всего навсегда. Вот только некуда и не на что. Они чувствуют себя здесь, как на огромном авианосце, который бросил якорь на четвертом градусе от экватора. Им кажется, что приезжающие сюда туристы — богачи, посланцы взлелеянных в мечтах счастливых стран, что живут они в достатке и если вдруг им расхотелось кататься на лыжах в Австрии или в Аспене, то они прилетят сюда, на Сейшелы, позагорать. Им тоже хотелось бы так. Приезжать сюда. Но только приезжать. Жить в роскошных отелях с кондиционерами, скользить по водной глади между островами на авианетках, на паромах, на яхтах, посылать цветные почтовые открытки своей семье, друзьям, но в конце концов… вернуться домой. У них четкое ощущение, что все, хватит, что «наелись» они голубизной и лазурью океана, зеленью пальмовых рощ, оранжевыми заходами солнца и белизной пляжного песка, равно как и осознанием, что всегда им быть главным образом официантами, уборщицами, поварами, рецепционистами в отелях, продавцами сувениров или работниками турбюро. Они мечтают о жизни в дальних странах Европы, где все счастливы и, когда им заблагорассудится, могут прилететь на недельку… на Сейшелы. Я пытался объяснить им, что дело обстоит не совсем так. Что может рецепционисту из отеля в Лондоне, уборщице из Вены, продавцу сувениров на моле в Сопоте, повару из ресторана во Франкфурте и заблагорассудится что, но для большинства из них это останется всего лишь фантазией или несбыточной мечтой. Впрочем, не думаю, что они мне поверили…

Малгося, мне осталось здесь всего четыре дня. Жалко, что здесь нет тебя. Да это и не твое любимое Буско. Здесь и скамеек-то нет. Но я представляю себе, что сидим мы тут на песке и разговариваем на все темы из «скамейки в Буско».

Не буду больше писать. Хочу «отключиться». Полностью. Сообщу о себе, когда вернусь. Береги себя там, в нашей «райской» Европе.

Сердечный привет,

Януш Л.

Варшава, воскресенье, утро

Дорогой Януш,

вынуждена признаться, что мне гораздо ближе Щука и ее литературная деятельность, чем Варшавка, [72] которая не всегда, если говорить о книгах, своевременно успевает читать, и уж тем более издания с феминистским уклоном. Книги, от которых так называемая Варшавка бежит как черт от ладана, для каждой нормальной женщины могут стать очень полезным жизненным руководством. За абортом часто стоит мужчина. Недостойный, безответственный, недобрый, а порой и незнакомый. Кто-то из них так и не узнал, что стал отцом, — так я начала один из своих фельетонов, посвященный странной книге, поднимающий важную тему. Речь шла о «Молчании овечек», которую написала Казимера Щука. Из нее мы узнаем, кто такой мясник, почему он хочет перерезать нам горло, а также о том, почему мы и есть те самые овечки, идущие на заклание.

«Почему вы не боретесь за большее, зачем отказались от права на прерывание беременности?» — спрашивала польских журналисток во время своего приезда в Варшаву одна из самых известных феминисток Элис Шварцер. Кстати говоря, меня удивляет, что Щука не упоминает о ней в своей книге, хотя мне трудно поверить в то, что она не знает о ее существовании. Мои коллеги по профессии, с которыми разговаривала Шварцер, лишь поднимали глаза к небу, давая понять, что по вопросу абортов ничего не удастся сделать. Шварцер разнервничалась: «Этого не может быть! Нам тоже было нелегко. У нас было больше противников, чем сторонников, но, несмотря на это, мы отстояли право на аборт». Пяти тысячам лет мужского доминирования можно противопоставить лишь несколько десятков лет феминизма, но в отличие от нас мужчины научились взаимодействовать друг с другом. Мы, женщины, от них отстаем. В вопросе прерывания беременности у нас тоже нет единодушия. Это говорит одна из самых активных феминисток, и я ей верю. Трудно представить, чтобы в Польше прошла акция, которую почти четверть века назад устроили известные француженки, опубликовав на страницах «Le Nouvel Observateur» свои фотографии с признанием, что они прервали беременность. Вскоре их примеру последовали немки. И тем и другим грозила тюрьма. Но они не испугались. Возможно ли такое у нас, где на подобную искренность отважились лишь Нина Андрич [73] и вдова Тадеуша Ломницкого [74] Мария Боярская? Нет, и еще долго будет невозможно, потому что в нашей стране одна женщина шепотом, с язвительным осуждением рассказывает другой: «Чему ты удивляешься, она забеременела, потому что хотела заставить его жениться». А женщину, избавившуюся от беременности, они считают грешницей. В Польше тоже есть смелые феминистки, но и они, хотя бы на страницах книги Щуки, не встают на защиту абортов и не решаются сделать важный, символичный шаг в будущее, заявив: «Я тоже это сделала». Видимо, наши феминистки живут на другой планете и таких проблем не имеют. Они походят на профессоров, поучающих своих учениц. И хотя Щука не упоминает об этом в своей книге, надо заметить, что Симона де Бовуар не решилась прервать беременность, но во имя женской солидарности подписалась под знаменитым обращением. Так же поступила и ее ученица Шварцер. «Молчание овечек» — странная книга, поднимающая важный вопрос. Каждая женщина должна иметь право строить свою судьбу, и не важно, кто она — католичка, атеистка, феминистка или жена, зависящая от своего мужа. В этом я согласна с автором, но манера, в которой написана эта книга, — феминистский гнев в сочетании с вульгарной иронией и ощущением превосходства — отвращает меня. Тем более что вопрос прерывания беременности (а не чистки — ранее очень популярного просторечного выражения) требует абсолютной демократии. А Щука, вероятно, считает, что если употребить более сильное выражение, то и эффект будет действеннее. «Если говорить о либерализации закона, то дело сводится к двум тысячам на чистку. Ни добавить, ни прибавить, — пишет она. — Но это еще не все. Женщины часто думают о прерывании беременности как о чем-то сложном, трудном, важном, оказывающем влияние на всю жизнь». Но разве это не так? Я, феминистка, абсолютно убеждена в том, что прерывание беременности каждой в меру впечатлительной женщине представляется сложной операцией, на которую трудно решиться. Безусловно, оно может наложить отпечаток на всю оставшуюся жизнь. Это своего рода крик отчаяния. Меня возмущает, когда я читаю, что «операция на раннем сроке не вызывает никаких проблем». Это же обман. Мой феминистский протест — я позволю себе узурпировать право на него, несмотря на то что на некоторых дам я действую как красная тряпка на быка, — растет, когда я читаю у Щуки о героине, «которой сделали операцию во время обеденного перерыва». Удивительно, как это просто! А один комментарий автора просто приводит меня в бешенство: «К сожалению, мы не все можем причислить себя к современной лондонской элите». Честно говоря, я не знаю, для кого было написано «Молчание овечек» или книги, о которых ты пишешь. Тех женщин, что всегда выступали против, они не заинтересуют, а для тех, кто за, они бесполезны. Их уже не нужно агитировать. Они и так радеют за узаконивание в нашей стране легального прерывания беременности. Ждут референдума. Но почему же они молчат? Жаль, что об этом не написано в этой странной книге, затрагивающей, однако, важный вопрос. Легко писать о жизни, которой не знаешь.