– О да, – сказала Талита, глядя ему прямо в глаза. – Ты и в самом деле ужасно похож на Ману. Вы оба умеете так говорить про кофе с молоком, что в конце концов начинаешь думать, будто кофе с молоком и мате в действительности…

– Вот именно, – сказал Оливейра. – В действительности. Таким образом, мы можем вернуться к тому, о чем я говорил раньше. Разница между Ману и мною состоит в том, что мы почти одинаковые. А в этом случае мельчайшее различие подобно грандиозному катаклизму. Мы друзья? Да, конечно, но я бы ничуть не удивился, если бы… Обрати внимание: с тех пор как мы знакомы, я могу тебе это сказать потому, что ты и сама это знаешь, с тех пор как мы знакомы, мы только и делаем, что цепляем друг друга. Ему не хочется, чтобы я был таким, какой я есть, стоило мне взяться гвозди выпрямлять, он из этого целую историю раздул и тебя мимоходом запутал. Не нравится ему, что я такой, какой я есть, потому что в действительности многое из того, что приходит мне в голову, многое из того, что я делаю, как бы выскальзывает у него из-под носу. Он еще подумать об этом не успел, а это уже – бац! – готово. Бам-бам-бам, он выглядывает в окно, а я уже выпрямляю гвозди.

Талита оглянулась и увидела тень Тревелера, который слушал, укрывшись между комодом и окном.

– Не надо преувеличивать, – сказала Талита. – А тебе не пришли бы в голову некоторые вещи, до которых додумается Ману.

– Например?

– Молоко стынет, – недовольно сказала Хекрептен. – Хочешь, я подогрею его, дорогой?

– Сделай лучше флан на завтра, – посоветовал Оливейра. – Продолжай, Талита.

– Нет, – сказала Талита со вздохом. – Ни к чему. Такая жара, по-моему, я сейчас упаду в обморок.

Она почувствовала, как мост под ней дрогнул, – это Тревелер сел верхом на доску по ту сторону подоконника. Навалившись грудью на подоконник, но не перевешиваясь через него, Тревелер положил на доску соломенную шляпу и метелочкой из перьев стал подталкивать ее к Талите сантиметр за сантиметром.

– Чуть-чуть в сторону, – сказал Тревелер, – и она упадет вниз, а там ищи-свищи.

– Лучше бы мне вернуться в комнату, – сказала Талита, жалобно глядя на Тревелера.

– Но сначала ты должна передать траву Оливейре, – сказал Тревелер.

– Теперь уже не обязательно, – сказал Оливейра. – Если она собирается бросать кулек в окно, то может и не бросать.

Талита посмотрела на одного, потом на другого и замерла неподвижно.

– Тебя трудно понять, – сказал Тревелер. – Столько сил потрачено, а выходит, что тебе все равно, получишь ты мате или нет.

– Минутная стрелка на месте не стоит, друг мой, – сказал Оливейра. – В непрерывном пространстве – времени ты движешься со скоростью гусеницы. Подумай, сколько всего произошло с тех пор, как ты отправился за своей трухлявой шляпой. Цикл мате завершился безрезультатно, а между тем сюда шумно явилась верная Хекрептен, до зубов вооруженная множеством кулинарных затей. И теперь мы находимся в кофейно-молочном секторе – ничего не поделаешь.

– Ну и доводы, – сказал Тревелер.

– Это не доводы, это совершенные в своей объективности доказательства. Ты тяготеешь к тому, чтобы двигаться к непрерывности, как говорят физики, в то время как я чрезвычайно чувствителен к головокружительной прерывистости существования. В этот самый момент кофе с молоком вторгается, внедряется, владычествует, распространяется и оседает в сотнях тысяч очагов. А мате отброшен, спрятан, отменен. Временное владычество кофе с молоком распростерлось на данной части американского континента. Подумай, что это означает и что влечет за собой. Заботливые мамаши наставляют своих малолеток по части молочной диеты, сидя за столом возле кухни, и над столом – одни улыбки, а под столом – пинки и щипки до синяков. Кофе с молоком в это время дня означает перемены, означает, что рабочий день наконец-то близится к концу и пора подвести итоги всех добрых дел и получить за них все, что причитается, – это время мимолетных переговоров, задумок и предположений, которые шесть часов вечера – ужасный час, когда ключи гремят в замках и все галопом несутся к автобусу, – сразу сделают реальностью. В этот час почти никто не занимается любовью, этим занимаются до или после. В этот час все мысли о том, как бы принять душ (но примем мы его в пять часов), и люди начинают пережевывать планы на вечер и на ночь, другими словами, пойти на Паулияу Симгерман иди на Токо Тарантолу (пока еще не ясно, еще есть время подумать). Разве можно сравнить это с питьем мате? Я не говорю о мате, который пьется наспех или заодно с кофе на молоке, но о настоящем мате, который я так любил, который пьют в определенное время, в самую стужу. Этого, сдается мне, ты по-настоящему не понимаешь.

– А портниха просто обманщица, – сказала Хекрептен. – Ты шьешь у портнихи, Талита?

– Нет, – сказала Талита. – Я сама немного крою и шью.

– И правильно делаешь, детка. А я после зубного помчалась к портнихе – она живет в соседнем квартале от него, – надо было забрать юбку, срок был неделю назад. А она мне: «Ой, сеньора, у меня мама болела, и я просто, как говорится, за иголку не бралась». А я ей: «Но сеньора, юбка-то мне нужна». А она мне: «Поверьте, я очень сожалею. Вы такая у меня заказчица. Я ужасно извиняюсь». А я ей: «Извинения вместо юбки не наденешь, сеньора. Выполняли бы заказы в срок, и все бы довольны остались». А она мне: «Если вы так, почему не пойдете к другой портнихе?» А я ей: «И пошла бы, да только уже с вами сговорилась, так что лучше уж подожду, а вы, по-моему, просто невежливая».

– Именно так все было? – сказал Оливейра.

– Ну да, – сказала Хекрептен. – Разве не слышишь, я рассказываю Талите?

– Это совершенно разные вещи.

– Опять за свое.

– Ну вот, – сказал Оливейра Тревелеру, который смотрел на него сдвинув брови. – Ну вот, видишь. Каждый полагает, что, если он рассказывает, остальные должны разделять его чувства.

– А это не так, разумеется, – сказал Тревелер. – Подумаешь, новость.

– Повторенье – мать ученья.

– Ты готов повторять все, что против других.

– Господь ниспослал меня на ваш город, – сказал Оливейра.

– А если не меня судишь, то цепляешься к Хекрептен.

– Пощипываю вас, чтобы не дремали, – сказал Оливейра.

– У тебя закономания, как у Моисея. Пройдет, когда спустишься с Синая.

– Я люблю, – сказал Оливейра, – чтобы все было как можно яснее. Тебе, к примеру, безразлично, что мы разговариваем, а Хекрептен встревает со своими россказнями насчет зубного и какой-то юбки. Похоже, ты не понимаешь, что такое можно извинить, если человек прерывает, чтобы рассказать прекрасное или хотя бы волнующее, и совершенно отвратительно, когда тебя прерывают только затем, чтобы прервать и разрушить. Как я формулирую, а?