— А сахар принёс? — весело сказал он Каулькаю.

— Белый камень, хочешь, принесу, — отозвался Каулькай. — Не то ступай на русскую землю и возьми там кусок с сахарной скалы!

Чукчи были уверены, что в русской земле есть белые скалы, откуда выламывают сладкий сахар.

— А что? — спросил несмело Эуннэкай, который успел возвратиться с водой и прилаживал на длинной палке котёл у костра. — На сахарных скалах мох растёт?..

— Видишь! — присвистнул Кутувия. — Оленелюбивое сердце! Мох вспомнил! Ну, уж если растёт мох, то, должно быть, тоже сладкий!

— А _сердитая вода_? — спросил Эуннэкай задумчиво. — Она что?

— Огонь! — сказал Кутувия так же уверенно. — Размешан в речной воде… Русские шаманы делают.

— Правда! — подтвердил Каулькай. — Зажги её, так вся сгорит. Останется только простая вода! Я видел!

— Сила её от огня! — продолжал Кутувия. — Она жжёт сердце человека! Есть ли что сильнее огня?

— Мудры русские шаманы! — сказал Эуннэкай. — Воду с огнём соединяют в одно!

Воображение всех троих на минуту перенеслось к чудесной стране, откуда привозят такие диковинные вещи: котлы и ружья, чёрные кирпичи чаю и крупные сахарные камни, ткани, похожие по ширине на кожу, но тонкие, как древесный лист, и расцвеченные разными цветами, как горные луга весною, и многое множество других див, происхождение которых простодушные полярные дикари не могли применить ни к чему окружающему.

— Эйгелин говорит, — медленно сказал Эуннэкай, — что Солнечный Владыка живёт в большом доме, где стены и пол сделаны из твёрдой воды, которая не тает и летом — ну, вроде как тен-койгин [16] . А под полом настоящая вода, в ней плавают рыбы, а Солнечный Владыка смотрит на них. И потолок такой же, и солнце весь день заглядывает туда сквозь потолок, но лицо Солнечного Владыки так блестит, что солнце затмевается и уходит прочь!.. Я посмотрел бы!..

— Ты посмотрел бы! — сказал Кутувия с презрением. — А на тебя посмотрели бы тоже или нет? А что сказал бы Солнечный Владыка, когда увидел бы тебя? Какой грязный народ живёт там, за большой рекой? А?

Каулькай радостно заржал, откинув голову назад. Мысль о встрече Кривоногого с Солнечным Владыкой казалась ему необычайно забавною.

— Безумный! — сказал он ему, успокоившись от смеха. — Тоже захотел на ту землю! Там так жарко, что рыба в озёрах летом сваривается и русские хлебают уху ложками прямо из озера! Разве олени могли бы перенести такой жар? Охромели бы! Передохли бы! А что станется с чукчей без оленьего стада?

— Что станется с чукчей без оленьего стада? — повторил Кутувия, как эхо. — Смотри, Эуннэкай! Олени опрокинут твой котёл!

Действительно, олени так и лезли в огонь, не обращая внимания на близость человека, к которому в другое время они относятся недоверчиво. Ветер улёгся также внезапно, как и явился, и комариная сила мгновенно воспрянула от своего короткого бездействия. Комаров было так много, что казалось, будто они слетелись сюда со всего света. Из края в край над огромным стадом мелькали чёрные точки, словно подвижные узлы странной сети, наброшенной на мир и ежеминутно изменявшей свой вид. Большие оводы появлялись там и сям в петлях этой сети, кидаясь из стороны в сторону резкими угловатыми движениями, одно из которых неминуемо заканчивалось на чьей-нибудь злополучной спине. Со стороны казалось, будто кто-то швыряет в оленей мелкими камешками.

Оводы были ещё страшнее комаров. Едва почувствовав прикосновение овода к своей коже, олень испуганно вздрагивал и начинал метаться, становиться на дыбы, лягаться задними ногами, стараясь прогнать мучителя. Но овод сидел плотно на месте, не нанося, впрочем, оленю никакого непосредственного вреда, но тщательно приклеивая к волосам оленьей шерсти множество мелких яичек, из которых должны были через два-три дня вылупиться маленькие белые червячки, глубоко пробивающие оленью кожу, чтобы сделать себе гнездо в живом мясе. Кроме крупных оводов, были другие — мелкие, с цветным полосатым брюхом и короткими прозрачными крыльями. Движения их были гораздо проворнее. Они не старались усесться на оленью спину, а, подлетая к носу животного, брызгали ему в ноздри тонкой струей жидкости, заключавшей в себе множество мелких, но чрезвычайно вертлявых червячков, не больше самой мелкой булавочной головки. Почувствовав у себя в носу предательскую струю, олени принимались отчаянно чихать и тереться носом о землю, что, конечно, нисколько не помогало им освободиться от червячков, которые поспешно пробирались в самое горло, чтобы там замуроваться в хрящ.

Олени упрямо лезли в костёр, отгоняя друг друга от широкой струи дыма, дававшей защиту от насекомых, и опрокинули-таки котёл Эуннэкая. К счастью, он успел его вовремя подхватить, и только небольшая часть воды вылилась на землю.

— Бедные олени! — сказал Каулькай, недоброжелательно поглядывая на тучи насекомых, носившихся над стадом. Пастухи сидели в самом дыму и мало страдали от комаров и оводов.

— И зачем это Тенантумгин сотворил такую нечисть?

— Вовсе не Тенантумгин! — возразил Кривоногий с живостью, которой совсем нельзя было ожидать от него. — Станет родоначальник созидать такое? Комаров создал Кэля. Я слышал, ещё бабушка рассказывала: когда Тенантумгин делал весь свет, он сделал сперва землю, потом оленя с человечьей головой, потом волков и песцов, которые говорили по-человечьему. Потом он взял горсть земли, потёр между ладонями, и вылетели все с крыльями — гуси, лебеди, куропатки. А Кэля набрал оленьего помёта, тоже потёр между ладонями, и вылетели комары, оводы и слепни и стали жалить оленей.

— Смотри-ка, Кутувия! — перебил Каулькай. — Вот этот пыжик, кажется, захромал. Дай-ка я его поймаю!

И он осторожно стал подбираться к маленькому чёрному телёнку, слегка прихрамывающему на левую переднюю ногу, и, быстро вытянув руку, схватил его сзади. Телёнок стал вырываться. Мать с тревожным хрюканьем бегала около пастухов.

— Постой, дурачок! — ласково проговорил Каулькай. — Посмотрим только и отпустим!

И, затиснув телёнка между своими могучими коленями, он вздёрнул кверху больную ногу и принялся рассматривать поражённое копыто.