Королева тасует фигуры, сбрасывает надоевшие, позволяет выдвинуться новым. Все чаще рядом с ней видят Ронела Мавая, брата казненного Лиотана. Двор шепчется, недоумевая. Обезглавив Марденов, вдруг приблизить одного из них? Правда, кажется, Ронел безобиден. Он не воин. Он поэт. Собственно, потому он и уцелел тогда, два года назад: Лиотан презирал брата, считал его ходячим недоразумением и не делился с ним своими воинственными планами.

Ее величество теперь любит сидеть вечерами в пышном будуаре, окруженная угодливыми фрейлинами, и слушать комплименты Ронела Мавая. Он как никто умеет говорить о ее красоте и уме. Он тает от одного ее взгляда. И — он хорош собой, совсем в другом роде, чем Кайал. Тот — хищный зверь. Этот — сказочная птица со сладким голосом.

Иногда она позволяет поэту поцеловать ей руку и любуется, как он краснеет и тает.

Кайал — вот смешно! — ревнует.

— Лоррена, любимая, — говорит он недовольно, — зачем тебе это чучело?

— Он развлекает меня, милый, — отвечает она, нежась в его сильных руках. — Он такой забавный, Кайал.

— Он без ума от тебя. Мне не нравится его восторженная физиономия.

— А мне нравится, — Лоррена надувает губы. — Ты не забыл, что ты мне не муж, дорогой?

— Что ты, моя красавица! Мне не по чину корона.

— Иногда мне кажется, милый, что ты ее примеряешь.

Кайал закрывает ей рот поцелуем. Отвлекает.

В конце концов, это начинает надоедать. Надо поставить Кайала на место.

Она размышляет несколько дней и принимает решение.

— Капитан, будьте добры передать господину Маваю эту записку. — Сунет нос или нет?

Сунул.

— Дорогая, не очень-то красиво передавать через меня любовные письма другому мужчине.

— Ты забыл — я просила не моего любовника, а моего капитана стражи?

— Все равно!

— Нет, дорогой, не все равно. Не забывай — ты на службе. Будь добр, проводи ко мне завтра вечером господина Мавая.

— Лоррена!

— Ничего не желаю слушать. Это приказ.

Назавтра вечером Кайал приводит в королевскую спальню ошалевшего, не верящего в свое счастье молодого идиота.

— Спасибо, капитан, — равнодушно бросает Лоррена. — Теперь оставьте нас.

Кайал сверкает глазами, сжимает кулаки, но послушно уходит.

Ронел падает на колени, целует ее подол.

— Встаньте, господин Мавай, — нежно воркует королева. — Я изнемогаю от страсти.

Вот болван, ничего не понимает, пока не скажешь прямо!

Поэт вскакивает, заключает ее в объятия, находит ее губы. Голова его идет кругом, ему кажется — он в сказке. Или во сне. Или в собственной балладе.

— Да, да, Ронел, — ее величество сладко вздыхает, поощряя.

Наконец поверил.

С ним хорошо. Совсем не так, как с Кайалом, но очень хорошо. Пожалуй, она оставит обоих.

Через несколько недель запал догорает до детонатора.

Кайал вызывает Ронела на дуэль — и конечно, убивает противника.

Королева в бешенстве.

Этого она никогда не простит… да и хватит уже капитану мозолить ей глаза. Надоел. Еще дядя Леорре принял эдикт о запрете дуэлей. Пора о нем вспомнить… как, за это не казнят?

Кайал обвинен в государственной измене и обезглавлен.

Ее величество смотрит, как катится его темно-рыжая голова, и ноздри ее трепещут.

Страсть накатывает волной, а Кайала больше нет.

Кругом множество интересных мужчин… Она оглядывает из-под ресниц своих придворных и делает знак герцогу Ореньи. Крупный, мощный, со старым шрамом на лице. Не старше сорока. Возможно, от него будет толк и в других делах… но сейчас — "Как ваше имя, Ореньи? Верьен? Мне нравится. Окажите вашей королеве услугу. Пойдемте".

Верьен умен, ловок в интриге, ненасытен в любви.

Пока он будет правильно себя вести, он останется.

–

Снилась. Приходила, садилась на край постели. Целовала, улыбалась.

Просыпался — нету.

Болело в груди.

Уходил в лес. Искал.

Звал.

Однажды — нашел.

Лучше бы никогда.

349 год Бесконечной войны

Весной война снова покатилась на юг, но теперь лес ее не остановил.

Заветреная вливалась в серый поток беженцев — даже странно, казалось, все, кто мог, оставили свои дома еще тогда, тем страшным летом, но люди все тянулись и тянулись по дороге, уходя дальше и дальше от Эннара и войны, а война ползла за ними, выдавливая крестьян, как повидло из пирога. Снялись с места Майра и Лакор — уехали в телеге, усадив поверх горы вещей своих одинаковых голубоглазых детей. Привязанная сзади, плелась рябая корова, грустно кивая рогатой головой. Уехало многочисленное потомство тетки Кайлы; сама она правила пожилой рыжей кобылой, щелкая вожжами и покрикивая попеременно то на лошадь, то на внуков. Каждый день пустел еще чей-нибудь дом. Уходили с котомками за плечами, подпирали дверь поленом, чтобы не распахнулась, шептали над крыльцом молитву о сохранении имущества… поворачивались к дому спиной и вскоре исчезали за поворотом дороги.

Терк выставил нас из трактира, когда услышал, что эннарцы вошли в Косовую. Нера плакала и кричала, что никуда не уйдет от этого дурня; мы с Хальмой упирались и спешно выдумывали веские доводы, чтобы остаться — потому что этот сумасшедший Неуковыра прогонял нас на юг, а сам намеревался по-прежнему держать трактир. Один. Среди войны.

В конце концов ему надоели слезы, вопли, причитания и уговоры, и он припечатал:

— Хотите погубить ребенка?

И бабы наши замолчали.

— Шулле нужно увезти как можно дальше отсюда, — уже гораздо мягче продолжал Терк. — Хальма, ты ему мать. Нера, ты ему тетка. Лайте, ты единственный мужчина в этой семье. Обещай мне, что с ней ничего не случится.